Никита потер переносицу.

— Марьяна не подпишет, Лада. Она шесть лет молчала о подделке.

Я открыла глаза. В горле стоял ком, но голос был ровный.

— Тогда подпишет кто-нибудь другой из старейшин, кто устал молчать. У тебя есть имя?

Он помолчал, потом достал из портфеля маленький конверт без печати и положил на стол.

— Здесь показания кухарки Аглаи. Она видела, как Вера подменила метку шесть лет назад. Если мы завтра внесем это в реестр вместе с заявлением, совету будет не до слушания послезавтра. Им придется разбираться с подделкой, а не с моей лицензией.

Я взяла конверт. Руки у меня уже не дрожали.

— Спасибо, Никита. Иди домой и ложись спать. Завтра в шесть утра будь у северных ворот с чернилами.

Он кивнул и ушел. Я заперла дверь, подошла к окну и долго смотрела во двор. Где-то вдалеке выла собака, ей отвечала другая.

Под брачной вязью впервые за шесть лет стало ровно и жарко, как под собственной шерстью. Я положила ладонь на запястье и впервые подумала, что смогу не просто снять эту вязь, а снять ее сама.

Потом я вернулась к столу, достала из мешка жестянку, раскопала конверт Глеба и спрятала его в новый тайник — за шкафом, между сушеными корнями. Если завтра совету удастся взять траворезную, письмо все равно дойдет до Марьяны через Марту.

Я задула свечу, легла на лавку рядом со Степко и закрыла глаза. За стеной кто-то ходил по крыльцу, тяжело, как медведь, и не уходил. Я не стала вставать. Пусть мерзнет. Утром у меня будет две подписи и одна правда, которую наконец услышат вслух.

Серый свет пробирался сквозь щели ставен, ложился на полосы половиц. Я лежала на узкой лавке, укрытая старой шубой, пахнущей псиной и полынью, и слушала Степкино дыхание. Ровное, тихое, уже без хрипа. Повязка на его боку за ночь не сбилась. Хороший знак.

За стеной по крыльцу все еще кто-то ходил, тяжело и зло, как медведь в клетке. Я не стала вставать, не стала смотреть. Если это стражник из северного крыла, пусть мерзнет до утра. Если Лют — он знает, что внутрь не войдет, пока на двери печать вольницы. А если Глеб вернулся раньше срока, ему тем более нечего делать в моей траворезной без стука.

Я поднялась, подошла к столу и зажгла свечу от уголька в плошке. Огонь взялся сразу, как будто ждал. На столе лежала жестянка из-под малины, вчерашний конверт Глеба я спрятала за шкаф, в сушеные корни. Пусть там и лежит до утра.

Из-под лавки выглядывал край рогожи, под ней стоял мой сундук. Я присела на корточки, откинула крышку, пересчитала ножи, связки корня, банки с мазями, кожаную папку с рецептами. Все на месте. Триста серебром работы, моей рукой сделанной, не советом. Этому сундуку шесть лет, я собирала его еще девчонкой, до брака, до метки, до того, как меня назвали истинной и тут же передумали.