Степко заворочался под шубой, я подошла, положила ладонь ему на лоб. Лоб был сухой, прохладный. Жар ушел ночью, как вода в песок. Я тихо размотала край повязки. Рана под ней стянулась, края порозовели, гноя не было. Еще день — и можно везти его к Дарине Сокол, в Моховую, на чужую территорию, где совету до него не дотянуться.

За дверью раздались шаги, легче, чем медвежьи. Потом стук. Косточками, тихо.

— Лада Рейн, — голос был женский, знакомый, с хрипотцой от холода. — Открой. Это Марта.

Я сняла задвижку. Марта вошла, прижимая к груди узел, из которого торчало горлышко кувшина. Щеки у нее были красные, платок съехал набок.

— Принесла молоко и краюху, — сказала она, глядя на занавеску, за которой спал Степко. — И новость. Плохую.

— Говори.

— Вера Северова сегодня на рассвете подала в совет прошение о признании тебя служанкой дома Ардена. Если совет согласится завтра утром, тебя обыщут, заберут сундук и лицензию. Слушание в полдень, у ворот северного крыла. Глеба не будет, он в северной деревне, до ночи не вернется. Брон собирает совет.

Я медленно закрыла дверь. Задвижка легла в паз с тем же щелчком, что и вчера, но в горле стало тесно.

— Служанкой, — повторила я. — Не бывшей женой.

— Служанкой, — кивнула Марта. — Вера в прошении написала, что ты пришла в дом без приданого, без рода, что лицензию тебе выписали по знакомству, а метка на тебе — хозяйская, а не брачная. Если совет согласится, ты — прислуга, которая украла хозяйский инструмент. Тебя можно выставить за ворота без суда и без развода.

Я подошла к столу, села на табурет. Руки сами нашли край фартука, сжали ткань. В голове было холодно и пусто, как зимой в амбаре. Служанка. Если меня признают служанкой, я теряю право голоса в разводе, право на сундук, право на лечебницу, право на собственное имя в реестре. Меня обнулят, как будто шести лет брака не было. Меня обнулят, как будто я никогда не была травницей.

— Где сейчас Вера? — спросила я.

— В кабинете Глеба. Она заняла его стол, перекладывает бумаги.

— Совет в сборе?

— Брон и двое советников. Марьяну не звали, она сама пришла, но ее не пустили дальше сеней. Сказали — не ее дело.

Я закрыла глаза. Под веками стояла красная полоса, и в ней — лицо Веры, мягкое, с ямочками на щеках, с голосом, в котором всегда слышалось «сестра». Сестра. Шесть лет назад эта сестра подменила метку истинности, потому что совет велел. Шесть лет молчала. Теперь хочет сделать меня прислугой, чтобы я не дожила до развода и не открыла рот.

Я встала, прошла к сундуку, вытащила из-под рогожи жестянку с серебром. Три монеты, отложенные на ледник. Этого мало. Этого никогда не мало.