Под вязью пульсировало ровное, жаркое, мое. Я подписала заявление своим именем, поставила дату и аккуратно положила перо на подставку. До полудня четыре часа. Утром я пойду к северным воротам, но не на совет. К вольному реестру. Если совет захочет меня остановить — пусть попробует. У них печать совета. У меня — подпись свободной травницы и три монеты, отложенные на ледник. Этого пока мало. Но это уже мое.

За стеной шаги стали четче, громче. Кто-то больше не прятался, шел открыто по крыльцу, как хозяин. Я убрала перо в ящик, придавила заявление реестровой книгой, поднялась. Не успела дойти до двери, как в нее постучали. Не кулаком, не сапогом, а костяшками пальцев, дважды, ровно. Так стучат в дом, где живут свои.

— Открыто, — сказала я.

Глеб вошел, не дожидаясь, пока я отодвину засов. Плащ на нем был мокрый потемну, сбился на левом плече, на воротнике засохла хвоинка. От него несло холодом, лошадиной шерстью и северным дымом, чужим, дальним. Не те духи, что Виверина, не те, что я убирала утром с его рубашки. Другие. Горькие, как кора.

Он остановился у порога, увидел стол, заявление под книгой, перо в ящике, мою руку на фартуке. Увидел, что я не удивилась. И что-то в его лице сдвинулось, напряглось, как тетива.

— Ты знала, — сказал он. Не спросил.

— Что Вера подала прошение в совет, — ответила я. — И что тебя не будет до ночи.

Он снял плащ, повесил на крюк у двери, хотя я его не звала. Сел на рабочий табурет напротив меня, не на хозяйское место, не в кресло. Я почувствовала, как тесно стало в траворезной, как стены сдвинулись. Свеча на столе оплыла, фитиль зашипел.

— Верну на рассвете, ты знаешь. Утром пришла весть, кобыла сбила копыто, я менял лошадь в Красном. Думал, успею. Не успел.

— Совет собирается в полдень. Без тебя.

— Я знаю. — Он посмотрел на реестровую книгу, придавившую мой лист. — Что это?

— Заявление в вольный реестр. Подтверждение лицензии. Мне нужна твоя подпись, личная, не совета. Иначе после полудня я буду служанкой, у которой украли сундук.

Он молчал. Я молчала. Слышно было, как за занавеской Степко повернулся на боку, прошептал что-то во сне и стих.

— Глеб, — сказала я, и голос у меня сел на полтона ниже, чем я хотела. — Если ты откажешь, я пойду к вольному реестру одна. По уставу вольницы, как свободная травница. У меня есть три подписи. Не хватает двух. Твоя и любого старейшины, который устал молчать. Если ты не дашь свою, я возьму твою сама. У меня есть твое перо. Я шесть лет писала за тебя хозяйственные книги. Устав это разрешает жене, но не бывшей жене. А я уже не жена.