— Спасибо, — сказал он. И в этом слове было столько, что я не смогла сразу ответить. Я кивнула затылком, вышла на крыльцо первой и пошла по тропинке к сеням, где на лавке ждала Марьяна, шесть лет молчавшая о подделке метки.

Моросил мелкий дождь, тот, что не столько мочит, сколько облизывает лицо и шею. Я спустилась с крыльца первой, по щиколотку в жидкой грязи, нож для корней привычно оттягивал пояс. За мной, на полшага сбоку, как я и просила, пошел Глеб. Его сапоги ступали тяжелее, и я слышала, как он держит дыхание, будто считает шаги до чужих сеней.

У сеней на лавке, под навесом, где капало с облезлой беличьей шкурки, действительно сидела Марьяна. Маленькая, выцветшая, в сером платке, она не подняла головы, когда мы подошли. В руках у нее была та же печать очага, что и в день нашей свадьбы, — медная, с облезлой позолотой, слишком тяжелая для ее пальцев. Рядом, на лавке, лежал ворох засаленных свитков и глиняная чернильница без крышки.

— Хранительница, — сказала я, не здороваясь, потому что в таком деле «здравствуйте» — это уже разрешение тянуть время. — Мне нужна твоя подпись под заявлением в вольный реестр. Подтверждение, что моя лицензия травницы жива. Твоя подпись и подпись Глеба. Сейчас.

Марьяна наконец подняла голову. Глаза у нее были красные, не от дождя. Она посмотрела на меня, потом на Глеба, и я увидела, как в ней что-то сжалось, как старая пружина, которая не хочет раскручиваться.

— Меня предупредили, — прошептала она. — Если я подпишу, совет снимет с меня стол и кров. Мне идти некуда. Я старая, Лада. Мне некуда.

Я присела перед ней на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Глеб остался стоять, и я была ему за это благодарна: иначе Марьяна сжалась бы в комок и ничего бы не услышала.

— Марьяна, — сказала я. — Я не прошу тебя драться с советом. Я прошу тебя сделать то, что ты должна была сделать шесть лет назад. Поставить печать под моей лицензией, как ты ставила ее в день, когда стая отдала мне эту работу. Совет мне не указ. Вольный реестр — не совет. Устав вольницы написан до того, как Брон родился.

Она замотала головой, и на щеке у нее блеснула слеза, мелкая, как горошина.

— Я не подпишу, — сказала она. — Я не могу. Я шесть лет молчала, когда меня заставили. Я думала, что метка настоящая. Я думала, что вы истинные. Я была дурой, Лада. И теперь я дурой помру.

Глеб шагнул вперед. Я вскинула руку, не оборачиваясь, и он замер. Этот жест вышел у меня сам, как у хозяйки, которая не хочет, чтобы гость вмешивался в разговор с прислугой. Я почувствовала, как под вязью на запястье стало горячо, и на секунду мне показалось, что вязь дрогнула, пошла тонкой трещинкой. Нет. Показалось.