Он смотрел на мою руку, на которой вязь под рукавом натянулась, запульсировала. Я видела, как он это заметил. Видела, как желвак прошел по его челюсти.

— Дай мне лист, — сказал он наконец.

Я вытащила заявление из-под книги, развернула к нему, прижала углы чернильницей и ступкой. Подала перо. Наши пальцы столкнулись на костяной рукоятке, и я отдернула руку, как от ожога. Его запах на миг стал моим, я почувствовала его кожей, не носом. Под вязью стало так горячо, что я стиснула зубы.

Он подписал медленно, выводя каждую букву левой рукой, с нажимом, как всегда. Подпись вышла ровная, без росчерка. Не альфа, не муж. Человек, который задолжал.

— Кто второй? — спросил он, не поднимая глаз.

— Марьяна. — Я сказала это и сама испугалась. Марьяна, хранительница очага, которая шесть лет молчала о подделке. Которая не пустили дальше сеней. Которая сейчас сидит где-то на лавке в сенях и не уходит, потому что ждет, что ее позовут.

— Она не подпишет, — глухо сказал Глеб. — Она боится Брона. Она всегда его боялась.

— Тогда я пойду к ней сама. Через сени, мимо стражи. По уставу вольницы, как свободная травница. Если меня не пустят, буду стоять, пока не пустят. У меня есть четыре часа.

Он встал, и табурет скрипнул по полу. Подошел ко мне, не вплотную, на полшага. Я подняла голову. Он смотрел мне в глаза, и в этом взгляде впервые не было приказа, не было права, не было «моя жена». Была усталость, и злость, и что-то еще, чему я не хотела давать имени.

— Я пойду с тобой, — сказал он. — К Марьяне. И на совет. Сегодня я тебя одну к ним не пущу.

— Ты пойдешь против совета? — Я не поверила своим ушам.

— Я пойду против тех, кто подделал мою метку. — Он сказал это тихо, без рыка, и от этого стало страшнее. — Я узнал вчера ночью. От человека, которому больше нечего терять. И если ты сейчас спросишь, от кого, я не отвечу. Не потому что не доверяю тебе. Потому что пока не имею права.

Я слышала, как за окном проснулась птица, как заскрипела соседская калитка, как где-то далеко, у северных ворот, ударил сторожевой колокол, отсчитывая первый час до полудня. У меня в кармане лежали три монеты, отложенные на ледник. На столе лежало заявление с его подписью. Под вязью на запястье пульсировало ровное, жаркое, мое.

— Тогда идем, — сказала я. — Только не впереди. Мне не нужна тень альфы над моей дверью. Мне нужна спина сбоку, чтобы смотреть на тебя, а не на совет.

Он кивнул. Я взяла заявление, свернула вчетверо, сунула за пазуху. Подняла фартук, проверила, на месте ли нож для корней. Пошла к двери.

— Лада, — сказал он мне в спину. Я остановилась, не обернулась.