— Марта, — сказала я, не оборачиваясь. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты пойдешь к Дарине Сокол. Отдашь ей Степко, как только он проснется и встанет на ноги. Если к полудню он не встанет — повезешь его на телеге, я разрешаю. Сундук свой с чугунной ступкой оставишь у Дарины, он мне понадобится позже.

— А ты?

— Я пойду к северным воротам. До полудня у меня есть четыре часа. За четыре часа я должна найти двух свидетелей, которые подпишут мне подтверждение лицензии, и одного человека, который внесет в вольный реестр показания о подделке метки. Если я не успею, совет сделает меня служанкой, и тогда Степко — следующий.

Марта поставила кувшин на стол, посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Лada, ты же понимаешь, что совет не даст тебе слова. Они вызовут тебя только чтобы объявить решение.

— Тогда я не пойду на совет. Я пойду к вольному реестру. Устав вольницы дает мне право подать заявление лично, без разрешения совета. Мне нужны только две подписи: одна — Глеба Ардена, его личная, не совета. Вторая — любого старейшины, который устал молчать.

— Глеба нет.

— Его перо есть. Я вчера подписывала документ его рукой. Перо осталось в траворезной, в верхнем ящике стола, под листом с реестром долга. Если я возьму его перо и подпишу заявление его именем с пометкой «по доверенности жены» — это подлог, и совет использует его против меня. Если я возьму его перо и поставлю свою подпись как свободная травница — это мое право по уставу вольницы, потому что я шесть лет вела его хозяйственные книги.

Я открыла верхний ящик. Перо лежало там, где я его оставила, — костяное, с серебряным наконечником, чуть стертое с правой стороны. Глеб левша, он пишет с нажимом. Я подняла перо, повертела в пальцах. Под вязью на запястье впервые за шесть лет стало ровно и жарко, как под собственной шерстью.

— Неси молоко Степку, — сказала я Марте. — И ступай. Чем раньше ты уйдешь, тем меньше тебя увидят у моей двери. Если спросят — приходила за хозяйственным маслом, я тебя не задерживала.

Марта кивнула, подошла ко мне, быстро поцеловала в висок и вышла. Я слышала, как она шла по крыльцу — легко, быстро, по-девичьи, чтобы не оставлять тяжелых следов. Потом хлопнула калитка, и стало тихо. Только Степко сопел за занавеской да за стеной все еще кто-то ходил, тяжело и зло, и не уходил.

Я села за стол, разложила перед собой лист из реестровой книги, макнула перо в чернила и начала писать. Заявление от свободной травницы Лады Рейн о подтверждении лицензии и праве на вольную практику на граничной земле. Три подписи у меня уже есть — Дарина Сокол, Катя Шум, Марта как свидетель хозяйственных книг. Нужно еще две. Одна — Глеба Ардена, личная. Вторая — любого старейшины, который устал молчать.