— Глеб, — сказала я. Он встал и обернулся. — Когда мы приедем к Олексихе, ты не войдешь в дом. Подождешь у крыльца.

— Хорошо.

— Она тебя боится. Все тебя боятся. Я не хочу, чтобы она подписала из страха.

Он кивнул. Я ждала, что он скажет что-нибудь про авторитет, про то, что его присутствие придает вес, но он промолчал. Может быть, впервые за шесть лет он понял, что его авторитет в этой деревне стоит меньше, чем моя рука на дверной ручке.

Мы вышли со двора, когда солнце наконец пробило облака. Лошадь Дарины стояла у коновязи, и Степко, уже одетый в Олексихины валенки, держал ее под уздцы. На его лице было то выражение, которое я уже научилась читать: он хотел ехать с нами, но не решался попросить.

— Останешься, — сказала я. — Примешь больных, если придут. Никого не впускай, кроме Олексихи.

Он кивнул с таким облегчением, что я поняла: он боялся не остаться, а попросить остаться. Это была разница, которую я начала видеть только сейчас.

Дорога шла полем, потом через ельник, потом вдоль ручья. Глеб ехал на мерине позади, на полверсты, как договорились. Я слышала мерный стук копыт, и впервые за долгое время этот стук не раздражал. Он просто был, как дыхание за стеной, о котором я уже не могла сказать, мое оно или чужое.

У околицы Заречной я остановилась. Мерин встал рядом, и Глеб спешился, не дожидаясь, пока я попрошу. Я сняла с седла корзинку с бинтами и мазью, и мы пошли к дому Олексихи. Она стояла на крыльце, уже в чистой поневе, и на лице у нее было написано то, что я видела у всех женщин в округе: готовность подписать и страх, что подпись не примут.

— Здравствуй, Олексиха, — сказала я. — Это Глеб Арден. Он подождет на крыльце.

Она посмотрела на него так, как смотрят на волка, которого привязали у забора. Не с ненавистью, с осторожностью. Кивнула, и мы вошли в дом, а он остался на крыльце, сел на ступеньку и стал смотреть на дорогу, чтобы она могла видеть только его спину.

Олексиха поставила подпись крупными буквами, с тремя кляксами, и я переписала ее на чистый лист. Потом мы пили чай, и она рассказывала про внуков, про то, как зимует скотина, про то, что в этом году муки дают по половине, потому что совет забрал запасы. Я не записывала, просто слушала, и она это ценила.

Когда мы вышли, Глеб все еще сидел на крыльце. Он встал, не спрашивая, и пошел к мерину. Олексиха смотрела ему вслед, и я впервые увидела на ее лице не страх, а удивление.

— Хороший мужик, — сказала она тихо. — Только поздно спохватился.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому и подпись беру у тебя, а не у него.