Я взяла повод, сунула ей в руки монету — рубль серебром, из той самой кучи, что привезла с собой, — и она спрятала рубль так быстро, словно не приняла, а нашла. Мы не прощались. Она просто кивнула на дверь, и я вышла.

Кобыла Дарины была старая, серая, с умными глазами и привычкой останавливаться у каждой лужи. Я ехала шагом, потом рысью, и встречный ветер бил в лицо так, что кожа на щеках горела. У поворота я спешилась, привязала повод к кривой рябине и пошла пешком.

В Кривой Заводи меня ждали. Староста, мужик с бородой до пояса, посмотрел на мой плащ, на сапоги, на печать на груди, и сказал:

— Знаю, зачем пришла. Брон прислал гонца утром. Говорит, отдай реестр.

— Брон не твой староста, — сказала я. — Брон старейшина чужой стаи. А я пришла не за его реестром. Я пришла за твоей подписью под моей лицензией. На право лечить.

— Чем платишь?

— Ничем. Памятью о Марфе Кривой, которую я приняла в лихорадке, когда ваши бабы от нее отвернулись. И обещанием, что следующего больного я тоже приму бесплатно.

Он молчал долго, и я видела, как он прикидывает, не будет ли дешевле откупиться от Брона, чем рассориться со мной. Потом он протянул руку.

— Дай перо.

Я дала. Он подписал. Поставил рядом с подписью отпечаток большого пальца, обмакнув его в чернила.

— Езжай, — сказал он. — И не приходи больше без дела.

В сенях пахло чужим плащом и мокрым деревом. Я поставила ведро на лавку, стянула мокрые рукавицы и повесила их на гвоздь у двери, где раньше висели рукавицы Марты. Теперь гвоздь был пустой, и это было правильно. Марта ушла вместе со мной, но в этом доме у нее была своя половина, а не моя.

Степко уже спал на лавке под войлочной полостью, свернувшись так, что только макушка торчала. Перевязанная рука лежала поверх одеяла, и я поправила повязку, не разбудив. Края были чистые, мазь не проступила. Завтра я сниму швы, если он не дернется во сне.

Я поднялась в горницу и зажгла свечу. На столе лежал лист Брона с печатью дубовой ветки, и я долго смотрела на него, прежде чем убрать в ящик с замком. Последний раз, когда я видела эту печать, она стояла на бумаге о разводе шесть лет назад. Тогда я еще не знала, что развод можно получить только через совет, а совет заранее решил, что развода не будет.

Из-за стены, через тонкую переборку, я слышала, как Глеб не спит. Он не скрипел, не ворочался, просто дышал, и это было хуже скрипа. Его дыхание шло ровно, медленно, как у человека, который знает, что утром все повторится. Три ночи назад я впервые за долгое время поняла, что под вязью стало пусто. Не холодно, не больно, просто пусто, как в горшке, из которого вылили воду. Вязь больше не грела, и это было страшнее, чем когда она жгла.