Он смотрел на меня долго, и я впервые не выдержала его взгляда первой. Я опустила глаза на его руки, на перстень, который он так и не снял.

— Я попрошу сама, — повторила я.

Он кивнул. Вышел. Лют подал ему повод. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

В сенях пахло его плащом и мокрой шерстью, и я вспомнила, как шесть лет назад он стоял у этой же двери, только не в сенях, а в спальне, и я ждала его, как ждут хлеба из печи.

Я вернулась к столу. Под реестром лежал встречный лист, и я поставила на нем последнюю точку. За окном снова скрипнули колеса, и Лют повез Глеба обратно к тракту.

Из-за леса потянуло дымом. У Дарины уже топили печь.

Я залила в чернильницу остатки туши, потому что свечка уже оплыла на треть, и мне нужно было видеть, что я пишу. Встречный лист лежал на столе, и под ним я держала сухой палец, чтобы не размазать последнюю букву в слове «неявка». Это было мое утро. Моя лечебница. Моя бумага, которую я писала для себя, а не для совета, который месяц назад через Веру Северову требовал у меня отчет за каждую банку мази.

— Занято, — сказала я, не поднимая головы.

— Леди, тут по делу совета.

— Меня послали с бумагой, — сказал он. — Не с приказом. Бумага.

— Положи на крыльцо, — сказала я. — Я возьму.

— Она заказная. Под печатью.

— Тогда оставь и уйди.

Он положил свиток на перила, чуть замялся и тихо добавил:

— Иди, — сказала я. — Я прочитаю.

Марта появилась в дверях кухни, вытирая руки о передник.

— А Степко?

— Степко пусть сидит у Дарины. Не выходит.

— Если за ним придут?

За окном послышались шаги. Я подошла к окну и выглянула.

Я открыла дверь прежде, чем он успел постучать.

— Я привез обратно, — сказал Глеб. Негромко, как человек, который просит.

— Зачем?

— Это его сапоги. Я их купил ему сам, не совет. Я не мог отдать чужое.

— Ты альфа, — сказала я. — Ты мог. Ты всегда мог.

Он молчал. Снег на его плечах начал таять.

— Положи в сени, — сказала я. — И ступай.

— У тебя реестр на столе, — сказал он. — Я видел через окно.

— Не подходи к нему.

— Я и не подхожу.

— Глеб.

Он остановился.

— Это мой реестр. Моя подпись. Моя лечебница. Я попрошу сама.

— Я попрошу сама, — повторила я.

Я вернулась к столу. Под реестром лежал встречный лист, и я поставила на нем последнюю точу. За окном снова скрипнули колеса, и Лют повез Глеба обратно к тракту.

Из-за леса потянуло дымом. У Дарины уже топили печь.

Я прижимала спиной дверь и слушала, как стихает скрип колес. В сенях оседала чужая теплота, и я знала, что если простою так минуту, то пойду к лавке, открою короб, пересчитаю его серебро и снова впишу его в чужой долг. Поэтому я отлепилась от двери, прошла в траворезную и села за стол.