Степко не был охотником. Его бросили у ручья шесть лет назад, записан как «отказной» в книге Олексихи, у него не было ни матери, ни стаи. Совет это знал. Вся вольница это знала. Но совет решил сделать из него повод, чтобы забрать мой реестр, потому что без реестра лицензия становилась пустой бумагой.

Я достала из-под стола чистый лист и начала писать встречный лист. Руки перестали дрожать. Я знала, что говорю. Я знала, на какой строке устава вольницы это держится. Пункт четвертый, о ремесле, и пункт седьмой, о детях, оставленных без рода.

— Марта, — позвала я. — Сбегай к Дарине Сокол. Скажи, мне нужна подпись под моим реестром. Сегодня. И пусть возьмет с собой Катю Шум, у нее тоже рука здоровая.

Марта появилась в дверях кухни, вытирая руки о передник.

— А Степко?

— Степко пусть сидит у Дарины. Не выходит.

— Если за ним придут?

— Пусть Дарина скажет, что мальчик у нее на лечении, и попросит поверенного. Больше никого.

Марта ушла. Я дописала встречный лист, положила сверху свою печать и крепко прижала. Потом достала из сундука чистый бланк лицензии, тот, что мне выдали еще до брака, в вольнице, с моим именем и номером. Положила рядом с реестром. Без подписей пяти деревень он был просто бумагой. С подписями он становился моим правом.

За окном послышались шаги. Я подошла к окну и выглянула.

У калитки стоял Глеб. Один. Без плаща, в расстегнутой рубашке, с которой я только что отдала ему старую, его, из сундука. Он прижимал к груди сверток, в котором я узнала ту сапоговую коробку, что я вернула Люту. Рядом с ним стоял Лют, держа поводья.

Я открыла дверь прежде, чем он успел постучать.

— Я привез обратно, — сказал Глеб. Негромко, как человек, который просит.

— Зачем?

— Это его сапоги. Я их купил ему сам, не совет. Я не мог отдать чужое.

— Ты альфа, — сказала я. — Ты мог. Ты всегда мог.

Он молчал. Снег на его плечах начал таять.

— Положи в сени, — сказала я. — И ступай.

Он шагнул на крыльцо, и я отступила ровно настолько, чтобы он мог войти в сени, не коснувшись меня. Он положил короб на лавку. Потом повернулся ко мне.

— У тебя реестр на столе, — сказал он. — Я видел через окно.

— Не подходи к нему.

— Я и не подхожу.

Он стоял в сенях, и я видела, как в нем медленно поднимается то, что он шесть лет держал вместо меня. Не злость. Не приказ. Стыд. У него на виске, над левым ухом, я впервые увидела седую волосинку, тонкую, как волос.

— Я уеду, — сказал он. — Но я привезу тебе подпись Олексихи. Она его первая нашла. Она его первая знает.

— Глеб.

Он остановился.

— Это мой реестр. Моя подпись. Моя лечебница. Я попрошу сама.