Передо мной лежали два листа. Встречный лист Брону и чистый бланк моей лицензии. Подпись Олексихи я могла получить только к вечеру, и то если сама поеду в Моховую. Дарина Сокол жила через овраг, в получасе ходьбы по тропе, и она уже дважды за зиму принимала у меня раненых, когда моя печь не справлялась. Она не любила совет и не верила печатям, но она верила рукам, которые лечат.

Я накинула плащ, сунула за пазуху бланк лицензии и встречный лист, а в карман положила печать. В сенях я остановилась у лавки, где остался короб с сапогами Степка. Подняла крышку. Сапоги были новые, по размеру, с мягкой подошвой, и на подошве, если присмотреться, был выжжен маленький круг — знак личной казны альфы, не казны совета. Я закрыла короб и поставила его обратно. Это была его вина, его сапоги, его круг. Степко их получит, но не из моих рук и не как подачку.

За оврагом пахло дымом и настом. Тропа вилась через ельник, мимо старого пожарища, где три года назад волки загрызли лошадь Дарины, и она с тех пор ходила пешком в любую погоду. Я шла быстро, чтобы успеть до полудня, и считала шаги, как всегда, когда нервничала. На сороковом шаге под ногой хрустнуло что-то стеклянное. Я нагнулась. Осколок зеркала, а в нем, как в чужом глазу, мелькнуло мое лицо — бледное, с красной полосой от воротника плаща, с вязью на запястье, которая впервые за шесть лет казалась мне не украшением, а чужой рукой на моей коже.

Дарина открыла на стук сразу, как будто ждала. Она стояла в мужской рубахе до колен, закатанной по локоть, с мокрыми руками и полотенцем на плече.

— Заходи, — сказала она, не спрашивая зачем. — У меня Катя на печи, плачет, и Степко сидит на лавке, ноги болят. Твоя Марта вчера их обоих привела.

— Мне нужна твоя подпись под реестром, — сказала я, не тратя времени. — Под лицензией. Сегодня.

Она вытерла руки, посмотрела на меня долгим, хозяйским взглядом, потом кивнула.

— Дай лист.

Я положила бланк на стол, достала перо, чернила и подвинула ей. Она подписала медленно, выводя каждую букву, и рядом поставила свою печать — маленькую, с журавлем.

— Этого мало, — сказала она. — Нужны еще две.

— Знаю. Олексиха и староста Верхних Борков.

— Верхние Борки не дадут, — сказала она просто. — У них с Броном общий луг. Бери Кривую Заводь. У них в прошлом году тиф вырезал полдеревни, и ты им роженицу вытаскивала, когда никто не шел.

Я вспомнила. Ночной выезд, ледяной ветер, бабка, которая умирала у печи, и я, с ножом и спиртом, под вой чужой собаки.

— Поеду, — сказала я. — Сегодня.

— Не поедешь, — сказала Дарина. — Лошади у тебя нет. Возьмешь мою кобылу до поворота, а там Кривая Заводь в четырех верстах. Успеешь засветло, если не будешь сидеть у меня чай пить.