Я смотрела на него и не верила, что он говорит всерьез. Я знала, что всерьез. Я видела его руки, я видела, как он сложил дрова в поленницу, я видела, как он поставил замок на сенях. Я знала, что он не врет.

— Завтра утром я поеду в вольницу, — сказала я. — Марьяна ждет меня в реестре. Я подам акт о разводе и возвращении ремесла. Я попрошу снять вязь. Если ты готов подписать как свидетель, ты подпишешь. Если не готов, я подпишу одна. Мне все равно.

— Я готов, — сказал он.

— Подпись ставится без печати Ардена, — сказала я. — Крупным почерком, без дрожи. Просто имя и деревня.

— Я знаю, — сказал он.

— Я не буду плакать, когда вязь спадет, — сказала я. — Я не буду падать тебе на грудь. Я не буду просить тебя утешать меня. Я просто войду в свою спальню, закрою дверь и лягу в свою постель. Ты будешь в сенях, на своей лавке, под своим полушубком. За стеной. Не рядом.

— Я знаю, — сказал он в четвертый раз за этот вечер, и я впервые за шесть лет услышала в его голосе не тяжесть, а облегчение.

Я помолчала, потом встала, прошла к полке, сняла чистое полотенце, положила перед ним.

— Вытри голову, — сказала я. — С тебя течет на лавку.

Он взял полотенце, начал вытирать волосы, и я впервые увидела, как он делает это сам, без слуги, без Марты, без меня. Я смотрела, как он ведет полотенцем по затылку, и не чувствовала ничего, кроме тихой ровной правильности, как бывает, когда вещь стоит на своем месте.

— Я буду уходить в шесть утра, — сказала я. — Вернусь к вечеру. Если приедет Брон, ты его в дом не впускаешь, говоришь, что хозяйка в вольнице. Если приедет Дарина с больным, ты впускаешь во двор, ведешь в горницу, закрываешь дверь на щеколду. Если приедет Марьяна без меня, ты ей отдаешь вот этот лист.

Я протянула ему лист с пятью подписями.

— Отдашь Марьяне в руки, — сказала я. — Не через гонца, не через совет, не через Никиту Роя. В руки. Она распишется в приеме. Ты получишь копию. Если совет спросит, скажешь, что лист у хранительницы.

Он взял лист, свернул вчетверо, положил во внутренний карман рубахи.

— Я буду у ворот, — сказал он. — Если кто приедет, я встречу.

Я кивнула. Мы сидели молча. Чай остыл. Мед в берестяном туеске так и остался почти цел, я зачерпнула еще раз, положила ему в чашку. Он выпил, не морщась, как пьют горькое лекарство, когда знают, что оно нужно.

— Ложись в сенях, — сказала я, вставая. — Я дам тебе второе одеяло, в сундуке на верхней полке. Тимоша спит на чердаке, он тебя не тронет. Катя спит на лавке в горнице, ты к ней не входи. Утром я уйду рано, ты меня не буди, чайник стоит на плите.