Никита медленно вынул из папки чистый лист и записал мои слова почти дословно. Вера смотрела на него так, будто я только что откусила ей кусок от обеда. Я вернула коробочку на полку, и в этот момент в сенях снова заскрипел снег.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Олег Брон собственной персоной, в собольей шапке, с тростью, с двумя советниками за спиной. Он посмотрел на меня, потом на Никиту, потом на реестр и сказал спокойно, как человек, который привык, что его слушают:

— Лада, отдай печать. Совет решил.

Сердце ударило один раз, сильно. Если я сейчас отступлю, я больше никогда не войду в эту комнату как травница. Я выпрямила спину, положила ладонь на реестр долга и ответила:

— Нет.

Я не села обратно. Я не смотрела на Брона. Я подошла к полке с рабочими склянками, достала чистую бересту, положила на стол рядом с реестром долга и прижала уголком камня. У меня было ровно столько времени, сколько нужно Брону, чтобы вдохнуть и решить, выгонять ли меня сейчас или сначала прочесть мои записи. Я знала этот сорт тишины: кто первый начнет считать, тот проиграл. Брон считал деньги, я считала швы.

Рядом с берестой я поставила деревянную миску с солью, накрытую тряпицей, и второй камень, плоский, серый, с прожилкой, который привезла из Заречной. Марта поглядывала из сеней, но в горницу не входила. Я жевала сухую корочку, чтобы не уронить голос. Хлеб мне сегодня дали только этим утром, и я собиралась его растянуть на весь день.

— Вера, — сказала я, не оборачиваясь. — Поди сюда.

Она сделала шаг, второй, остановилась. Слышно было, как шуршит по полу ее юбка, мягкая, городская. Я вытерла руки о фартук, подвинула ей бересту и положила сверху уголек.

— Напиши мне долг. Своей рукой. Не именем совета. Своей.

Она посмотрела на Брона, потом на меня. Уголек завис над берестой. Я ждала. Я не торопила. Я просто смотрела, как у нее дрогнули пальцы. Это была мелочь, но мелочь, за которую она будет отвечать перед советом, если что-нибудь случится с моей работой.

— Лада, — сказал Брон. — Хватит.

— Мне не хватит, — ответила я. — Мне нужна бумага.

Вера отложила уголек. Я видела, как она сжала губы, как у нее дрогнула бровь, и поняла: она напишет. Не сейчас. Потом. Когда Брон уйдет, когда страх остынет, и останутся только мои глаза и моя память. Но я уже знала, что эта береста ляжет под мою копию, и копия ляжет в сундук Марты, и вторая копия ляжет в карман фартука, и три бересты будут ждать своего часа. Я не просила у нее прощения. Я просила у нее честности, и это хуже.

Я подвинула бересту к краю стола, чтобы Марта могла взять, не вставая на колени. Брон встал с лавки, трость стукнула два раза. Я выпрямила спину и сложила руки на реестре долга, как будто это была моя скамья, мое место, мой порог. Я не предлагала ему сесть обратно.