Молоко для кухни и очага. Масло для лампад. Полотно для белья. Плата за обучение кухарки. Оплата работ по кровле. Я вела цифры в тетради тонким почерком, стараясь не думать, чьей рукой была вписана каждая строка. За шесть лет я подняла эту траворезную, вылечила половину стаи, приняла двенадцать родов и сшила плечо охотнику, которому Вера потом советовала молиться. За эти шесть лет ни одна строка в книге дома не была отмечена как плата лекарю. Все шло под строкой хозяйственных расходов.

Сумма копилась ровно, как снег на карнизе. К вечеру я перевернула последнюю страницу и положила перо. Три тысячи двести серебром. Я обвела итог красными чернилами и подписала своим именем. Подпись Марты стояла ниже, простая и твердая. Я приложила к листу перстень-печатку с волчицей, оттиск получился четкий, с ободком и точкой. Потом перечитала все с самого начала, чтобы ни одна цифра не ушла на волю совести.

Снаружи стукнула калитка, потом шаги по крыльцу. Я накрыла тетрадь чистым полотном, оставив только итог на виду. Это был мой первый публичный ответ совету. Не крик, не слеза, не просьба, а счет.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Олег Брон, за ним два советника, и чуть сбоку Вера Северова с лампой в руке. Лампа дрожала, и тени на стене траворезной прыгали, как пойманные.

— Жена, — начал Брон, и я подняла руку.

— Травница Рейн, — сказала я. — У меня к вам разговор, старейшина. Прошу садиться.

Вера сделала шаг вперед, но Брон жестом остановил ее. Он сел на табурет у стены, и я увидела, как он оглядывает комнату. На стенах висели пучки трав, на полках стояли склянки с мазями, на крюке у двери висел мой рабочий фартук. Все было мое, и я видела по его лицу, что он это понимает.

— Я прочла ваш лист, — сказала я и положила перед ним чистый пергамент. — Но у меня встречное. Шесть лет я работала на эту стаю. Я подняла траворезную, которой раньше не было. Я обучила двух помощниц. Я вылечила пятьдесят четыре человека, из них четырнадцать были совет и стража. У меня записано каждое имя, каждая трава, каждая ночь у постели. За все это я не взяла ни монеты. По книге дома долг стаи передо мной три тысячи двести серебром.

Вера ахнула, и я впервые посмотрела ей в лицо. У нее было красивое, мягкое лицо, с ямочками у рта, и совершенно пустые глаза. Я смотрела и ждала, пока она начнет говорить про порядок и про долг жены, но она молчала. Тогда я поняла, что она знала про книги.

— Я не прошу денег, — сказала я. — Я прошу справедливости. Либо стая платит по счету, либо совет признает, что шесть лет я работала бесплатно, и отпускает меня с честью. Иначе сделка нечестная, и я пойду в вольную реестровую книгу.