Брон молчал, и я видела, как у него на скулах заиграли желваки. Вера поставила лампу на стол и положила рядом с моим пергаментом свой лист. Это был указ о передаче траворезной под нужды новой хозяйки и о временной приостановке моей лицензии.

— Я не подпишу передачу, — сказала я. — Траворезная построена на мои деньги, вы это знаете. А лицензию может отозвать только вольная реестровая палата, и я уже подала туда заявку на подтверждение. Сейчас, при вас.

Я достала из-под полотна второй лист, с печатью вольницы, и положила поверх указа. Вера протянула руку к пергаменту, но я перехватила ее за запястье. Она дернулась, я не отпустила.

— Не трогай, — сказала я тихо. — Бумаги у меня.

Брон поднялся, и в его глазах я впервые увидела не раздражение, а уважение, смешанное с осторожностью. Он понял, что я не буду кричать и не буду плакать. Я буду считать.

— Мы вернемся, — сказал он. — С ответом.

— Хорошо, — сказала я. — Утром.

Когда за ними закрылась дверь, я достала из сундука последний чистый лист и начала писать в вольную реестровую книгу заявку на подтверждение лицензии граничной травницы. В графе «свидетели» я вписала Дарину Сокол, Степка и Катю Шум. Не хватало двух подписей. Утром я поеду в Моховую.

Я задула лампу, потому что керосин кончился, и траворезная осталась в темноте, пахнущей мятой и нагретым деревом. Хотелось пить, и я подошла к ведру у двери, набрала ковшом холодной воды, отпила половину. Вода была ледяная, с привкусом железа, и я вспомнила, что зимой всегда так. Я закатала рукав, посмотрела на брачную вязь под лампадой. Линии спокойные, ровные, но под кожей пульсировало ровное глухое тепло, как у кошки, свернувшейся в тесной корзинке. Я натянула рукав обратно. Не время.

За стеной ходили. Не стража, а дом, сам деревянный дом Ардена, который поскрипывал на ветру. Я достала из сундука последний чистый лист, села за стол, обмакнула перо. Заявка в вольную реестровую книгу о подтверждении моей лицензии граничной травницы. Без нее совет мог объявить мою работу в траворезной самоуправством, и тогда даже Дарина Сокол не подала бы голос в мою пользу.

Я писала медленно, выводя каждую букву, и думала о завтрашней дороге. До Моховой сорок верст по зимнику, обратно столько же, если не метель. Мне нужны были две подписи из пяти, и Дарина уже сказала свое слово. Степко, мальчишка-полукровка, которого я подобрала у ручья прошлой осенью, готов был поставить отпечаток пальца хоть сегодня, он верил мне больше, чем родной матери. Катя Шум, молодая волчица со сломанным плечом, тоже не отказала бы, если бы не ее страх перед любым альфой. Не хватало двух.