Ветер за окном усилился, и ставни задребезжали. Я подошла, прижала их ладонью, почувствовала, как холодный воздух тянет сквозь щель. За ставнями было темно, и я подумала о том, что Глеб сейчас едет по зимнику и не знает, что в его доме Вера переписывает книги, а Брон торгуется со мной за печать. Он вернется, увидит закрытую дверь, спросит у стражи. Стража скажет, что травница Рейн никого не впускала. Тогда он поднимется на крыльцо, постучит. И я открою, потому что это мой дом, пока не подписан развод.

Но это завтра. А сегодня я должна была сосчитать, подписать, запечатать. Я вернулась к столу, зажгла новую свечу от огарка и продолжила вести реестр. Рука не дрожала. Под вязью ровно и тупо ныло, как ушиб, который не заживет, пока я сама его не вскрою.

Свеча оплыла на треть, когда за дверью послышались шаги. Не стража, не Вера. Я узнала тяжелый мужской шаг по доскам крыльца, чуть неровный, как у человека, который долго ехал верхом. Глеб вернулся раньше, чем я ждала. Я закрыла реестр, спрятала лист с заявкой под корочкой кожаных записей и встала из-за стола.

Он не постучал. Просто толкнул дверь плечом, вошел и остановился у порога, задев головой притолоку. На нем была дорожная куртка, пахнущая холодом, лошадиным потом и смолой. На щеке белел свежий порез, будто зацепил веткой. Он смотрел на меня так, как смотрел шесть лет назад, когда приходил в траворезную с лихорадкой, только сейчас в его глазах не было благодарности. Там было узнавание.

— Я сказал с утра, — сказала я, не двигаясь с места. — Не вечером.

— Я знаю. — Он снял куртку, повесил на гвоздь у двери. Движения у него были медленные, усталые. — Стража доложила, что ко мне приходили.

— Ко мне тоже.

Он подошел к столу, посмотрел на свечу, на чернильницу, на чистый лист с недописанной строкой. Я заметила, что он не сел. Стоял, положив ладонь на спинку моего стула, и пальцы у него были холодные, я чувствовала это даже на расстоянии.

— Брон был здесь, — сказал он. Не спросил, сказал. Я кивнула.

— И Никита Рой вел протокол. И Вера привела двух стражников. Все как ты любишь, при свидетелях.

Его челюсть дернулась. Он знал, что я не шучу, и от этого стало только хуже. Я хотела, чтобы он спросил, что они хотели. Чтобы дал мне повод выложить ему все, что я насчитала за день. Но он не спрашивал. Он смотрел на мою руку, на закатанный рукав, на вязь под кожей, и я впервые заметила, как он на нее смотрит. Не как на метку. Как на ожог, который он сам мне поставил.

— Лада, — сказал он, и голос у него сел. — Я не посылал Брона.

— Я знаю, — сказала я. — Ты никогда ничего не посылаешь. Ты говоришь разберемся после. А потом совет делает за тебя.