— Лучше бы они не вернулись.

— Вернутся. Им нужна моя подпись под их порядком. Без нее совет не стоит ничего.

Я поднялась на крыльцо и вошла в дом. На столе у окна сидел Степка и держал на коленях кошку Ульяны. Мальчик Ульяны спал на лавке, прижав к груди краюху хлеба.

— Степка. Сбегай к Олексихе. Скажи, чтобы спрятала запас муки в подпол и не отдавала никому. Пусть пришлет ко мне Дарину, если сможет.

Он ссадил кошку, сунул ноги в валенки и выскочил в сени. Я подошла к печке, налила себе остатков чая, отпила. Чай был горький и остывший.

В горницу вошел Глеб. Он не сказал ни слова, только встал у двери, прислонившись к косяку, и смотрел, как я держу чашку обеими руками.

— Теперь совет знает, что ты не одна.

— Я это знала и вчера. Просто вчера у меня не было листа в кармане.

Я поставила чашку на стол и впервые посмотрела на него прямо.

Ночью я проснулась от того, что Катя Шум закричала во сне. Негромко, по-звериному, сквозь стиснутые зубы, и я узнала этот звук: так кричат волчицы, которым снится рука мужа на горле. Я встала, натянула валенки, вышла в сени, где она лежала на лавке под моей шубой. Свеча у меня горела всю ночь с тех пор, как в горнице появился замок. При свече я размотала повязку. Шов ровный, припухлость спала, края стянуты чисто, но под повязкой кожа горела, и я положила ладонь — горячая, влажная, под тонкой коркой живого жара. Это было не воспаление от раны, это была лихорадка от того, что тело помнило и не умело забыть.

Я сварила ей отвар из зверобоя, добавила сушеной мяты из берестяного туеска, дала пить мелкими глотками. Катя смотрела на меня поверх чашки, и в глазах у нее было то самое выражение, какое я видела у себя в зеркале три года назад: я тут в безопасности, но тело мне еще не поверило.

— Тш-ш, — сказала я. — Это дом. Здесь не бьют.

Она кивнула, не споря, и это было хуже любого спора.

Я сидела с ней, пока не отпустило. Потом поднялась и пошла обратно в горницу. В сенях пахло смолой от половиц и тем железным духом, какой остается от мужчины, если он проснулся и стоит за стеной, не дыша. Глеб не спал. Я слышала это не вязью — вязь давно молчала, — а обычным ухом: половица у порога чуть поскрипывала под его весом, когда он переступал с ноги на ногу.

Я не стала стучать. Просто сказала в щель:

— У Кати лихорадка. Я дала зверобой, к утру должна отпустить. Если к утру не отпустит, я повезу ее к Дарине.

Тишина. Потом его голос, низкий и ровный:

— Я приведу коня.

— Не надо. Мерин Дарины во дворе, Тимоша его не выстудит.

Я постояла еще секунду. Свеча в горнице оплыла на два пальца, и я знала, что он слышит, как я подрезаю фитиль ножницами.