Роман сел за стол, достал из сумки тяжелую книгу в кожаном переплете с тисненой дубовой веткой. Открыл чистую страницу, обмакнул перо. Записал дату, имя травницы, номер граничной полосы.

— Подписи.

Я подала ему листы по одному. Роман сверял каждую букву, каждую кляксу, каждую деревню. Сверял долго, как человек, который понимает, что эту запись потом будут рвать зубами в совете Ардена. Наконец кивнул.

— Свидетель.

Глеб шагнул к столу. Он не стал доставать печать Ардена, я видела, что он хотел это сделать, но не стал. Вместо этого взял у Романа перо, обмакнул в чернильницу и написал крупными буквами на полях реестра: «Глеб Арден, житель граничной полосы, свидетель передачи пяти подписей». Подпись вышла кривая, потому что он дрожал. Он поставил дату и отдал перо.

Роман закрыл книгу, прижал ладонью. Потом посмотрел на меня.

— Травница Рейн. По уставу вольницы ваша лицензия граничной травницы подтверждена сегодняшним числом. Реестр не подведомственен совету Ардена. Совет может подать жалобу в вольный суд, но до решения суда вы остаетесь лекарем граничной полосы на законном основании.

Я выдохнула. Ульяна у стены тихо всхлипнула, сын обнял ее за шею.

— Спасибо, Роман.

Он встал, собрал сумку. У двери остановился, обернулся.

— Травница. Дарина просила передать. Если совет пойдет на вас через хлеб, Моховая не сдаст. Она сказала: «Ульянина подпись и моя подпись стоят больше, чем их зерно».

Он ушел. Я слышала, как его шаги затихли у моста. Глеб все еще стоял у стола, где сохла чернильная надпись его имени. Он смотрел на свои буквы, и я видела на его лице выражение человека, который только что подписался под чужим правом.

Я подошла к печи, достала с верхней полки жестянку. Положила в нее реестровый лист, закрыла крышку. Там, внутри, теперь лежали пять подписей, одна печать травницы, одна брачная вязь в виде тонкого белого шрама на моем запястье и одна мужская подпись, которая ничего мне не должна.

Я поставила жестянку на полку, подвинула ближе к стене, чтобы Ульяна могла дотянуться, если ночью понадобится вода.

— Глеб. Дрова.

Он вышел. Топор ударил ровно, без злости. Я села на лавку, обхватила руками колени и впервые за этот день подумала, что зима будет долгой, но в этом доме теперь есть кому колоть дрова.

Я услышала, как под окном хрустнула ветка. Встала с лавки, подошла к двери и откинула занавеску. По тропинке от моста шли двое: впереди Вера Северова в серой шубе с поднятым воротником, за ней на полшага Олег Брон с тростью и в сопровождении одного советника, не двух. Собаки не было. Поняли, что с собакой в мой двор им не войти.