Степка вошел в горницу, не стукнув. Он встал у двери, переводя взгляд с меня на Глеба за окном, и я видела, что он считает удары топора. Я тоже считала.

— Теть Лад. Там у моста опять конный. Один. Не Брон. Верха не видать, пеший, в плаще.

Я подошла к окну. У калитки, где тропинка упиралась в первую елку, стоял незнакомый мужчина в дорожном плаще с поднятым капюшоном. Он не подходил к воротам, не стучал. Ждал.

— Дрова оставь, — бросила я через окно.

Глеб обернулся, посмотрел на меня, потом на фигуру у моста. Топор он положил на чурбак, вытер руки о полу полушубка и пошел к крыльцу. Я вышла следом, встала на верхней ступеньке. Ульяна с сыном остались в горнице, за закрытой дверью.

Мужчина у моста снял капюшон. Лицо сухое, обветренное, лет пятьдесят. Под плащом простая суконная куртка, на груди маленькая медная бляха с тисненым дубовым листом. Печать вольного реестра.

— Травница Рейн? Я поверенный вольницы по граничным спорам. Зовут Роман. Иду от Дарины Сокол, она дала мне ваш порог.

— О чем спор?

— О вашей лицензии. Совет Ардена прислал в реестр вольницы запрос. Требуют признать подпись Олексихи недействительной, потому что она вдова, не глава хозяйства, и не имеет права ставить знак за деревню. Угрожают остановить зимний подвоз хлеба через Моховую, если реестр не примет их запрос.

Глеб рядом со мной качнулся. Я тоже.

— Роман. Олексиха не подписывалась за деревню. Она подписывалась за себя, как жительница граничной земли и вдова охотника. По уставу о праве лекаря достаточно пяти подписей жителей граничной полосы, без разделения на глав и неглав. Я это знаю, вы это знаете, совет это тоже знает. Им нужна не правда, им нужен повод.

— Верно. Поэтому я здесь. Дарина просила передать вам лично: она готова подтвердить свою подпись перед реестром и при свидетелях. И я, как поверенный вольницы, готов зарегистрировать вашу лицензию сегодня до заката, если вы подадите мне лист с пятью подписями и личной явкой.

Я посмотрела на Глеба. Он стоял бледный, руки висели вдоль тела. Это был его совет. Его старейшины. Его хлеб, которым они давили Моховую.

— Роман. Зайдите в горницу. Я подам вам лист. Но при одном условии. Свидетелем передачи будет Глеб Арден. Не как альфа, не как муж. Как житель граничной полосы, который ставит дрова у моего крыльца.

Роман посмотрел на Глеба, потом на меня. Глеб не шевельнулся.

— Принимается. Ведите.

Мы вошли втроем. Ульяна с сыном сидели на лавке у стены, мальчик прижался к матери и не отпускал ее руку. Я подошла к печи, достала жестянку, вынула все пять листов. Разложила их на столе по порядку, как карты. Дарина Сокол, Степко, Катя Шум, Олексиха, Ульяна. Пять подписей, пять живых имен, пять рук, которые я лечила или кормила.