Мои бойцы, выскочив вперёд, почти в упор дали нестройный, но сокрушительный залп из всего, что было готово стрелять. Не дожидаясь, пока дым рассеется, мы врезались в эту смятенную массу.

И тут я ощутил свою ошибку на собственной шкуре. Простор для фехтования исчез. Теснота палубы, груды ящиков, толчея своих и чужих — всё это превращало мою прекрасную, длинную шпагу в беспомощную жердь. Каждый замах натыкался на переборку, запутывался в снастях или рисковал задеть своего. Пришлось забыть о широких ударах. Я работал клинком, как коротким кинжалом: быстрыми, колющими тычками в ближайшую цель — в горло, под мышку, в лицо. Рука быстро уставала от непривычных, скованных движений. В мозгу чётко стучала мысль: — Слишком длинная. На корабле нужен тесак или короткая сабля.

Я кинулся к трапу, намереваясь взбежать на мостик первым, но меня грубо оттеснил плечом Савва. За ним, как тень, метнулся Паша. Наверху грохнул выстрел из пистолета, почти сразу наложившись на более глухой выстрел дробовика. Я влетел на мост вслед за ними, сзади наступая на пятки Олесь, Аслан и Семён Коренев.

Прямо на меня, с перекошенным от ярости лицом, кинулся осман в чёрном офицерском мундире, занося саблю. Я навскидку выстрелил ему в грудь из пистолета и, не глядя на результат, закричал что-то вроде: «Бросай оружие! Сдавайся!» Рядом Семён орал те же слова, но на османском.

Несколько матросов у штурвала, увидев, как их офицер падает, тут же швырнули ятаганы и булавы, повалившись на колени и закрыв головы руками. Семён, действуя с медвежьей грубоватой решимостью, схватил за шиворот одного из уцелевших, сунул ему в руки рупор и, приставив к виску ствол, что-то орал на турецком. Паша пинком подтолкнул пленника к лееру. Тот, трясясь как в лихорадке, начал выкрикивать в рупор хриплые, отрывистые команды. Аслан же в это время со свирепым, невозмутимым видом добил раненого турка, пытавшегося поднять пистолет.

На мостике воцарилась тишина, нарушаемая тяжелым дыханием и приглушёнными стонами. Все, кто остался в живых, стояли на коленях, прикрыв головы. С палубы внизу тоже доносилось всё меньше криков и звона стали — схватка стихала, лишь на носу ещё слышались отдельные выстрелы и яростные вопли.

На мостик, запыхавшись, влетел мичман, его лицо было перепачкано пороховой копотью и кровью, но сияло восторгом. В правой руке он сжимал окровавленную абордажную саблю.

— Победа, ваше превосходительство, победа! — выдохнул он ликующе.

Я, наверное, выглядел не лучше — в поту, крови, с затуманенным от адреналина взглядом.