— А чего, командир? Можно и послужить. Только уж больно здесь жарко.
— Всем всё ясно? — Я обвёл их взглядом в последний раз. В ответ — твёрдые, без колебаний, кивки. Добро. Выполнять.
Глава 11
Петербург. Зимний дворец. Кабинет императора.
Тишина в кабинете была звонкой и хрупкой, как тонкий фарфор. Император был не просто в гневе — он пребывал в леденящей, абсолютной ярости. Каждая мышца в его теле была напряжена до дрожи, но лицо оставалось мраморной маской. Только резкая белизна костяшек пальцев, впившихся в край стола, и тяжёлый, будто отлитый из свинца, взгляд выдавали бурю внутри. Казалось, сам воздух в комнате сгустился и зарядился молчаливой грозой.
Известие о разгроме Российской миссии и гибели людей обрушилось на него сначала ледяным шоком, а затем — взрывом ярости, которую он едва сдерживал титаническим усилием воли. Стоило ему разомкнуть губы — и всё пламя обрушилось бы на головы присутствующих.
Граф Бенкендорф, только что доложивший о чудовищном инциденте, застыл в почтительной, но тревожной позе. Он видел гнев монарха и раньше, но эта немая, сконцентрированная ярость, не находившая выхода, беспокоила его куда больше крика.
Николай Павлович откинулся в кресле. Затянувшаяся пауза была тяжела и буквально ощутима. Взор его, уставившийся в пространство, был обращен не в настоящее, а в прошлое. Память, острая и неумолимая, услужливо нарисовала ему другой образ — растерзанное толпой тело Александра Сергеевича Грибоедова. Та же кровь, та же дипломатическая святыня, поруганная фанатиками.
Тогда, в далеком двадцать девятом, алмаз «Шах» стал искуплением за кровавый инцидент. Но обстоятельства были иные! Сокрушительное поражение Персии, унизительный мир, разорение казны и повышение податей, что взрастило почву для ненависти. Сам он, Николай, тогда не внял отчаянным просьбам Грибоедова о снижении контрибуции… Были и другие причины, десятки причин, что сложились в роковую мозаику.
А сейчас? Сейчас — словно призрак той трагедии, явившийся вновь, но без видимых причин и логики. Чистейшая, наглая провокация.
В звенящей тишине кабинета его приближенные — Бенкендорф, Нессельроде, граф Васильев и цесаревич Александр — стояли не шелохнувшись, словно тени. Они молча переводили взгляды с багровеющего заката за окном на неподвижный профиль императора, ожидая, когда эта страшная внутренняя буря уляжется, сменившись холодным расчётом, и он будет снова способен не просто слышать, но и адекватно воспринимать их слова.
— Карл Васильевич, каков ваш взгляд на сложившуюся ситуацию? — голос императора прозвучал неестественно ровно и спокойно.