Лёха долго смирялся с утратой – в их семье все связи были стальными. Если одна нить обрывалась, остальные еще долго звенели горем.

Поначалу он молчал, а потом мы стали много говорить о его бабушке, о смерти, и так я понял, что Лёха постепенно отходит. Он рассказал мне про тот день:

– Все было хорошо, пока не выскочила эта… штука. Я точно не знаю, но бабушка говорила, что они тянутся к тем, кто ходит короткими дорогами. Могут чувствовать возле них смерть – близкую или случившуюся. Их притягивает этот переход. От живого к…

Лёха загрустил, я молча сжал его плечо и задумался о природе коротких дорог. И тех, кто на них обитает. Это бывшие люди или что-то иное, древнее, потустороннее? Мне не хотелось знать. Я просто надеялся, что мы с таким больше не столкнемся.

После смерти бабушки Лёха какое-то время не ходил короткими путями, не мог. Наверное, это напоминало о ней. Я не спрашивал, потому что чувствовал себя виноватым. Казалось, все из-за меня – ходил же Лёша сам, и ничего, а как меня повел, так случилось горе. Но постепенно его жизнь пришла в норму, и моя тоже. До случая.

Я думал, такое бывает только с героями фильмов или очень тупыми людьми. Боль была… странной, сложно описать. Место, куда вошла арматура, я сначала вообще не чувствовал. Затем начало гореть, словно я был бумажным листочком, в центр которого ткнули зажженной спичкой.

В тот день мы с Лёхой зависали на недостройке, баловались, пихались, как обычно, радовались жизни. Так случилось, что я споткнулся на пролете. Так случилось, что я оказался нанизан на арматуру. Казалось, это была даже не случайность – просто столкнулся с негативным потоком энергии. Моя белая полоса прервалась черной. Я умирал, и никто не был виноват.

Бледное лицо Лёхи плавало в поле мутного зрения. В ушах глухо звенело. Почувствовал, что меня стаскивают с арматуры, как с шампура. Стало больнее, я застонал, а Лёха бережно закинул мою руку себе на плечо, обхватил за талию и поволок.

– Ща-ща, тут быстро, держись, брат. Я знаю короткую дорогу до больницы.

Его голос прорвался через пелену гулкого шума. Не видел, но чувствовал: Лёша плачет. Я стремительно терял кровь, непослушными руками зажимал рану комком Лёшиной майки, которую тот мне всучил. Не понимал, зачем он меня тащит, очевидно же – не жилец.

– Лёха…

На губах запузырилось, и я облизнулся, чувствуя соленый металл.

– Да завали, ща придем.

В полубреду я понял, что он ведет нас короткой дорогой, но не такой, как обычно. Многоэтажки были совсем облезлыми, трава под ногами – жухлой и будто ядовитой. Из киосков явно и хищно улыбались. В окнах окружающих заброшек стали мелькать рожи уродов. Они присасывались к стеклу своими ртами-миногами, жадно лизали поверхность, смотря на нас. Чуяли смерть, твари. Я медленно моргал, пытаясь удержать сознание хотя бы на адреналине от того, что видел, но выходило плохо. И Лёха это заметил. Он остановился на минуту, утер слезы, а потом словно решился на что-то и завел меня в подъезд.