– Да не буду я! – закрутил головой.

Зелибоба не поверил, хмыкнул. Зелибаба не поверила, крякнула. Комаров не поверил, булькнул дрянью в стакан. Я сам себе не верил, если честно.

Станции перемешались в коктейль. Уже никто не понимал, Ивановская за окном или, может, Горы.

Вдруг собака зашевелилась под нами, как Рыба-кит, сбросила все ноги. Села.

– Молодец, Бабуленька! – похвалил мужик. – Пора, значит, нам выползать. Сорок пятый километр проехали.

Электричка замедлилась. Попутчики поднялись, стали собираться. Мы тоже поднялись, встали с ними в проходе, чтобы попрощаться. И тут Бабуля двинула к выходу. Все четверо, мы оказались на ее пути, обойти никакой возможности не было. Собака просто шла по узкому проходу и толкала нас в тамбур.

Электричка встала, открылись двери, и мохнатый поршень выдавил нас из вагона, как из шприца. Мга. Это была Мга.

* * *

Оказалось, что в Невдубстрой сегодня других электричек нет, а последняя обратно в Питер на 22:16. Времени много. Мы вышли с больного, облезлого вокзала на пустое асфальтированное место. Собака залаяла вдалеке, за ней другая, Бабуля лениво им ответила.

Возле заколоченного шашлычного ларька торчал стол. Мы встали вокруг него и продолжили пить. Я уже не понимал зачем. Я видел четырех лего-людей, чьи руки двигались только вверх и вниз, а кисти сгибались для одного – держать стакан. Эти люди были мы. Кто-то играл нами, и Мга сгущалась вокруг.

Вот напротив открывает рот Комаров, говорит, но я не понимаю. Может, пересказывает то, что на ухо нажужжал ему комариный нимб. Вот Комарова стошнило на себя. Вот Зелибоба шлепает Зелибабу по заднице, а та хохочет, довольная, и все поправляет в зеркальце лохматую неухоженность на голове. Вот Комаров снова говорит и говорит, и не перебить ни его, ни его запах.

Надо идти в Невдубстрой пешком, как Джонни Уокер.

Поздно идти.

Отрава закончилась, Зелибоба подмигнул и достал из внутренних карманов пиджака две чекушки. Господи, помилуй мя, бо сгину во Мге. Чекушка, чекушка, сколько мне осталось жить? И тишина – жуть.

Разлили и выпили.

Баба отошла на три шага и уселась посреди асфальтовой пустоты. Из-под задранной юбки, как луна из-за облака, заулыбалась нам барыня-жопа. Баба проливалась, оборачивалась и с хитрой улыбкой смотрела, смотрим ли мы.

Разлили и выпили.

Темнело, реальность отступала. К столику подошла местная рыжая собака и молча уселась рядом с Бабулей. Обе просительно посмотрели на меня, почему-то на меня, у меня же, кроме водки и тревоги, ничего. Чего? Предплечье укололо что-то твердое, острое, разглядел – шляпка гвоздя в столе.