– Эй! Уснул?

– Давай! Налито!

Мне? Дернулся и поцарапал руку. Длинная полоска на предплечье набухла темно-красным. Кожа не удержалась, разошлась. Капля крови скопилась на локте и упала в пыль. Собаки обрадовались. Бабуля лизнула царапину, но я отдернул. Почему темнеет, если ночи белые? Царапина продолжала раскрываться. Показались мышцы, кость, кожа сама сползала с руки, за ней мясо, мое личное мясо, и где же тогда кровь? Бабуля вскочила на задние лапы, передними уперлась в стол, стала хватать расползающиеся с руки мышцы, обхаживать своим коровьим языком мою белую с голубым отливом кость, дождалась. Я схватил руку другой, спрятал под футболку и закричал.

– Да не бойся ты! Гля-а-а, Бабулю боится! – засмеялся Зилибоба. – Говорил же: она добрая, не укусит!

Больно не было. И с рукой все в порядке, рассмотрел: ни мяса, ни кости – только царапина. И Бабуля сидела спокойно. Ничего не произошло. Не было ничего.

Разлили и выпили.

Баба все смеялась, пока вдруг не принялась часто сглатывать. Задергалась, отошла на пару шагов, и ее стошнило. Тошнило долго, внутри что-то глухо урчало, из нее обильно хлестало, лицо раскраснелось. Когда казалось, что уже все, она начала задыхаться. И без того красное лицо налилось темной кровью, опухло, баба закряхтела, схватилась за горло. Я не знал, что делать, подошел и стал колотить по спине. Горло ее раздулось, потом щеки, и баба выплюнула комок слизи, он повис над асфальтом на какой-то кишке. Комок шевелился. У него были маленькие ручки, ножки, голова с половину тела. Зародыш, даже не младенец. Болтался, понятно, не на кишке, а на сизой глянцевой пуповине изо рта.

Стало страшно, очень. Я оглянулся на собутыльников, но они вели пьяный степенный мужской разговор, не отвлекались. Под столом сидели уже три местные собаки, откуда только взялись. Хотел окрикнуть Комарова, но только сухо захрипел, ни слова не выдавил, страшно.

Зелибаба тоже сказать ничего не могла, она жевала, перетирала зубами пуповину. Наконец у нее получилось, зародыш шмякнулся об асфальт и перестал шевелиться. Баба сплюнула, еще, еще, остатки сглотнула, подобрала синюшное тельце и протянула мне.

– Жилиной передай, ты ж ей обещал! – засмеялась она собственной шутке и положила это на стол возле меня. – А то ждет она, а ни тебя, ни ребеночка…

– Если позвоню, она поймет, что пью… Пусть лучше ждет…

– Забей, – махнула.

– Но откуда…

– Забей гвоздь, говорю, руку опять расцарапаешь!

Обломок белого кирпича лежал рядом со мной, а никакой не зародыш. Странно, все темнее и темнее вокруг. В самом деле, откуда ему тут взяться, зародышу? Я звонко ударил кирпичом по гвоздю. Шляпка все торчала. Я начинал злиться.