В тот вечер я позвал Ярика прокатиться. Он, теперь ездивший изредка, согласился, и мы поехали колесить по знакомым улицам, вновь открывая их для себя с другой стороны.

Встречали закат мы на нашем споте. Ярик стоял прямо на скейте у самого края, увлеченно рассказывая о Королевой, о том, куда собирается поступать, что хочет пойти по стопам отца, нужно только сходить в армию, и тогда…

Он прервался на полуслове, нелепо замахал руками – и ухнул вниз.

Последний взгляд Ярика был наполнен смесью страха, непонимания и отчаяния. Он успел обернуться через плечо, затравленно посмотрев на меня, – а затем кубарем полетел с холма. Раздались хруст костей, сдавленные крики – и спустя пару мгновений все затихло. Я бежал к нему, спотыкаясь и чуть не падая сам, пока тени на периферии продолжали безмолвно наблюдать за смертью близкого мне человека. Наблюдать и ничего не делать.

И тогда я зарыдал.

Я смотрел на переломанного Ярика с вывернутой шеей, смотрел на тонкую струйку крови, стекающую из его рта, на выскочившую из руки кость, на его тело, похожее на выброшенную на берег медузу, – и рыдал, рыдал, рыдал. Подбежали какие-то люди, кто-то вызвал полицию, кто-то кричал. А я содрогался в плаче, видя застывший взгляд лучшего друга, который умер из-за нелепой случайности, резко затормозив в самом начале своей жизни.

Дядя Олег еще несколько недель таскал меня в отделение, пытался выбить признание, ругался, срываясь на безумные вопли, – но я лишь сидел, не реагируя, и повторял, что это был несчастный случай. В конце концов отец Ярика сдался и отстал от меня. За эти дни он из здорового мужчины превратился в ссохшуюся мумию, и у него просто не осталось сил меня в чем-то обвинять.

Хоронили Ярика в закрытом гробу. За кладбищенской оградой я заметил новую тень – и зарыдал в голос, когда гроб погружали в яму.

В начале лета я забрал из школы документы и поехал поступать в шарагу в соседнем городе. Заселился в общагу, постарался забыть все, что было на родине. Скейт, теперь напоминавший лишь о плохом, остался дома, собирать пыль под кроватью.

А я так и не смог ничего понять.

IV. Девятьсот

Год прошел в попытках стать пешеходом.

В колледже я учился на геодезиста, и уже на первом курсе ходить доводилось много. За теорией следовала практика, и Семен Артемович, старый маразматик, неустанно гонял нас по полям и окраинам. «Чтобы вы привыкали к профессии, осваивались в ней». Изначально я ездил на маршрутках, затем приноровился быстро доходить до нужных локаций – дышал свежим воздухом и заодно экономил деньги.

Ноги, разлученные с шершавой поверхностью доски, чесались и едва слушались. Искра внутри меня медленно угасала, пока я пытался убедить себя, что скейтбординг остался в прошлом – в родном городе, среди тихих улиц и чужих смертей. Но тело не слушалось, и я с завистью смотрел вслед счастливчикам, порой проезжавшим мимо меня на досках.