— Чего? — переспросил я. — Какую ещё котомку?

— Школьную. Сумку, в которой дети носят учебники.

Н-да. Есть ощущение, что творец этого мира собирался выставлять его на соревнования по убогости. В школу — с котомкой. Зашибись.

— Ребята отобрали её и перебрасывали друг другу, — продолжала Робин. — Сеприт метался между ними, словно щенок, но, разумеется, ничего не мог сделать. Я вмешалась. Потребовала, чтобы Сеприту немедленно вернули котомку и больше его не обижали.

— Послушались? — заинтересовался я.

Робин понурилась.

— Ну… котомку они вернули, конечно. И даже пообещали, что больше не будут обижать Сеприта. Но обещание, разумеется, не сдержали. Просто старались больше не попадаться на глаза ни мне, ни кому-то ещё из учителей.

— Ясно, — сказал я. — Миры новые, придурки старые.

— Что, простите?

— Ничего-ничего. Продолжайте, Робин Генриховна. Я вас внимательно слушаю.

— Так вот. После того, как я заставила этих гадких мальчишек отдать Сеприту котомку, они убежали, а Сеприт подошёл ко мне. Сказал: «Спасибо, Робин Генриховна, вы мне очень помогли», — или что-то в этом духе. Но прозвучало это неправильно, понимаете?

— Нет, — честно сказал я. — Я в тонких материях вообще не очень. Что значит, неправильно?

— Он… — Робин задумалась. — Он произнёс правильные слова — но всего лишь потому, что должен был их произнести. На самом деле, никакой благодарности ко мне Сеприт не испытывал. Он как будто бы знал, что и сам прекрасно справится с ситуацией, и моя помощь его скорее позабавила. И глаза… Он ведь носит очки с очень толстыми стёклами, вы заметили?

— Заметил, — сказал я. — Прыщи, очки, сутулость — классический задрот. Поработал парень над образом, молодец.

Робин кивнула:

— Его внешности не соответствовал только голос. Глубокий, приятного тембра — обычно такие задохлики чуть слышно пищат. И в глазах у Сеприта, когда он на меня посмотрел, мне почудилась насмешка. Глаза были… какими-то слишком смелыми. Он смотрел, как взрослый, уверенный в себе мужчина — если вы понимаете, о чём я.

— О, да, — заверил я, — безусловно, понимаю. Мне ли не знать, как смотрят уверенные в себе мужчины, каждый день такого в зеркале вижу.

— А ещё Сеприт мне поклонился, — закончила Робин.

— Что?

— Ну, когда перекинул через плечо котомку и пошёл по коридору, вдруг обернулся и поклонился мне. Тоже как будто с насмешкой. Согласитесь — странноватое поведение для шестнадцатилетнего мальчика, но в тот день я велела себе выбросить этот эпизод из головы, у меня хватало других забот, и я решила, что всё надумала. Прошло несколько недель. Больше на моих глазах Сеприта никто не обижал — хотя я догадывалась, что за моей спиной это по-прежнему происходит, и пару раз слышала от коллег, что им тоже приходилось вмешиваться. Меня удивляло, что в школе ни разу не появились родители Сеприта, но Агнесса Витольдовна сказала, что Сеприт, весьма вероятно, скрывает происходящее от родителей. «Это обычная ситуация, — объяснила она. — Сеприт неглуп и понимает, что родители ему ничем не помогут. Боится, что, если пожалуется, всё станет только хуже». Я спросила, не стоит ли нам, как педагогам, вмешаться, но в ответ Агнесса Витольдовна нагрузила меня проверкой квартальных отчётов, и о Сеприте я забыла. До тех пор, пока снова не увидела его. Но уже совсем в других обстоятельствах.