— Ладно, — соглашаюсь я.

— Демид, вам туда, — показывает рукой Дима, когда мы останавливаемся в пролете лестничной площадки.

Я позволяю Демиду увести себя за собой.

Когда я вхожу внутрь палаты, отец поднимает голову. В глазах столько всего — вина, страх, боль, надежда.

— Аня… — голос срывается. — Доченька… Прости меня. Прости если сможешь.

Я подхожу, сажусь на край кровати, беру его трясущиеся руки в свои. Ладони холодные, пальцы ледяные.

— Пап, — говорю я тихо. — Я не знаю, что теперь говорить… Ты уже знаешь, что я все знаю… Про Виктора, про «Зеркала», про то, что ты мне не родной, — осекаюсь. — Родной, но не биологический, — поправляюсь. — Про то, что ты ставил против Артема, чтобы насолить Морозову-старшему.

Вроде бы, я просто перечисляю факты, но это позволяет мне и у себя в голове разложить все по полочкам.

Павел Андреевич закрывает глаза. По его щекам текут слезы. Он не пытается их скрыть, не отворачивается. Просто сидит и плачет.

— Я хотел тебя защитить, Аня… Я думал… я надеялся, что если Виктор потеряет один из своих проектов, потеряет деньги, вся его система, наконец, начнет рушиться, он оставит нас в покое. Мы всю жизнь прожили в страхе. Я устал от этого. Но я виноват перед тобой. Перед Леной… Это из-за меня, получается, она умерла. Даже перед Артемом виноват. Я думал, что смогу переиграть систему в одиночку, что это не будет так заметно… А вместо этого только навел на нас всех еще большую беду.

Он открывает глаза, смотрит на меня.

— Скажи честно, Артем тебе не безразличен?

Я киваю. Хотя «не безразличен» уже слишком слабое слово в данной ситуации. Можно ли потерять голову всего за две недели? Раньше я бы ни за что в такое не поверила.

— Если он выживет… я перед ним на колени встану, если надо. Буду просить прощения за каждый рубль, который поставил против него.

— Он не захочет, чтобы ты на коленях стоял, — качаю головой. — Он не такой. У него эго знаешь какое? Ему важнее, чтобы ты просто перестал играть в эти игры.

— А какой он? — отец смотрит на меня пристально.

Я улыбаюсь.

— Он «Робуста». Горький, крепкий, невыносимый. И самый лучший. Пап, он защищал меня. Рисковал карьерой, жизнью… ради меня. И ради тебя тоже. Потому что ты мой отец. Неважно, родной или нет. Генетика — это одно, а жизнь — другое. Ты меня вырастил, ты меня любил. Значит, ты мой папа. Точка.

Павел Андреевич прижимает руку к своей груди, туда, где бьется сердце.

— Прости меня, Аня. За все. За вранье, за долги, за этого урода Виктора. Если бы я знал…

— Я знаю, пап. Я знаю. Но есть кое-что, что тебе нужно знать тоже…