Сначала в палату заходят две медсестры, врач-реаниматолог, который переговаривается с коллегой на медицинском, непонятном мне языке. И только когда остальная процессия заканчивается, в палату заходят санитары в каталкой, и я вижу его.

Артема перекладывают на большую кровать. Он выглядит… лучше. Не намного, но лучше. Лицо уже не такое бледное, на скулах появился слабый румянец. Челюсть по-прежнему зафиксирована, но трубки во рту нет — только кислородная канюля в ноздрях. Грудь забинтована, отовсюду тянутся провода и трубки, но он дышит сам. Глаза закрыты.

— Можно? — шепчу я врачу.

— Можно, — кивает он. — Но недолго. Пациенту нужен покой. И тишина. Если будет засыпать — пусть спит. Организм восстанавливается.

Врачи уходят. Медсестры задерживаются, проверяют капельницы, настраивают мониторы. Потом и они исчезают, оставляя нас одних.

Я подхожу к кровати. Осторожно, стараясь не шуметь, сажусь на стул рядом. Беру его руку в свои.

— Привет, — шепчу.

Артем не открывает глаз. Но его пальцы чуть заметно сжимаются в ответ.

Я сижу так долго. Просто держу его за руку, слушая ровный писк кардиомонитора.

Время движется к обеду, и Артем в какой-то момент вдруг открывает глаза.

Медленно, словно с трудом. Его зрачки фокусируются на мне.

— Ромашка… — еле слышно, одними губами.

Я наклоняюсь ближе, чтобы разобрать.

— Ты как? — шепчу. — Не говори, если тяжело.

Он чуть качает головой. Осторожно, насколько позволяет фиксация. Потом его взгляд падает на наши сплетенные пальцы, и в глазах появляется что-то теплое.

Я не выдерживаю. Все, что копилось внутри — страх, боль, нежность, любовь — опять выплескивается наружу.

— Дурак, — говорю я, и голос предательски дрожит. — Надо было послушаться Сергея. Ты чуть не умер!

Он снова чуть сжимает мою руку.

— Ты… знаешь, сколько я пережила? — Я шмыгаю носом, запрещая себе плакать. — Денис меня похитил, вез черти куда, потом Демид меня вытаскивал, через лес бежали, эти журналисты у входа… А ты лежал тут, весь в трубках…

Артем слушает. В его глазах боль и усталость, а ещё что-то такое бесконечно родное, от чего сердце сжимается.

— Прости, — беззвучно шевелит губами.

— Не смей извиняться, — я прижимаю его ладонь к своей щеке.

Он слабо улыбается.

— Люблю тебя, Ань, — выдыхает он.

И для меня сейчас эти слова почему-то кажутся такими внезапными и неожиданными, что дыхание перехватывает, и слезы все-таки наворачиваются на глаза.

— И я люблю тебя, Тем, — шепчу ему в ответ.

Поцеловать его нестерпимо хочется, и чтобы поцеловал меня в ответ, но нельзя, теперь долго ждать придется.