Он убирает телефон.Так просто… Один звонок — и полтора миллиона долга бандитам превращаются в пшик.

Власть. Вот как она выглядит. И это не мышцы и не пистолеты. А возможность решать вопросы по телефону, глядя в глаза испуганной девушке.

Он поворачивается к своему помощнику, который тенью возник за его спиной (не тот щуплый Стас, а другой, Дима, похожий на шкаф-купе).

— Дима, Павла Андреевича в машину. Я договорился с главврачом. Палата люкс, полный кардиологический чекап, охрана у двери круглосуточно.

— Нет! — папа пытается встать. — Я не поеду! Я не оставлю Аню!

Артем подходит к отцу.

— Павел Андреевич, — говорит он. — Здесь небезопасно. Пока я не утрясу вопросы с Резо окончательно, вы — мишень. А Ане нужно работать. Она не сможет играть свою роль, если будет дергаться из-за вас. Вы хотите помочь дочери? Тогда сядьте в машину и дайте врачам привести ваш мотор в порядок.

Папа смотрит на меня. В его глазах слезы.

— Аня…

— Езжай, пап, — я стараюсь сказать это уверенно и улыбаться. — Пожалуйста. Мне так будет спокойнее. Я позвоню тебе позже вечером, перед сном.

Дима бережно, но настойчиво подхватывает отца под локоть.

Отец смотрит на меня, потом на Артема, в его взгляде читается внезапное осознание.

— Подожди, — хрипло произносит он, отстраняя руку Димы. — Что значит «играть свою роль»? Какую роль?

Мы с Артемом переглянулись.

— Пап… — начала я. — Я буду его невестой, — выпаливаю я, не в силах врать ему в глаза. — Ненастоящей. На два месяца. По контракту.

Лицо отца искажается. Он шагает ко мне, но его ноги подкашиваются, и он едва не падает. Дима успевает его поддержать.

— Ты… продалась? — шепчет он, и в этом слове столько боли, что я физически содрогаюсь. — Из-за меня? Из-за долгов? Аня, что ты наделала!

— Я не продалась, пап! Это работа! — я пытаюсь возражать, но голос предательски дрожит.

— Работа? — он смеется, но звук выходит горьким, сухим и разбитым. — Я знаю, как «работают» девушки с такими, как он! Ты думаешь, я слепой? Он смотрит на тебя, как на вещь!

Артем делает шаг вперед.

— Павел Андреевич, — он говорит тихо, но в его голосе звенит металл. — Ваш дочь — не вещь. И она не продалась. Она заключает со мной сделку, в которой я — сторона, больше всего заинтересованная в ее безопасности и добром имени. В контракте все четко прописано. Никто не посмеет к ней прикоснуться без ее согласия. В том числе и я.

Папа смотрит на него, и в его глазах кипит ненависть, смешанная с бессилием.

— Я бы предпочел умереть, чем видеть это, — сказал он наконец, обращаясь ко мне. — Лучше бы мы потеряли все.