Сначала всё шло по плану. Гасконцы неторопливо убегали, увязая в раскисшей после дождей земле. Шербурцы догоняли их. Впереди скакали десятка два латников, а за ними бежали копейщики и лучники. Вот гасконцы достигли вешки. Они должны были пробежать дальше, а после залпа развернуться и действовать по обстановке. Они и пробежали. Но из лощины вдруг выехал отряд Оливье де Манни. Мало того, они понеслись на врага, оказавшись вскоре между нами и врагом. Эта моя ошибка была посерьезней. Я несколько раз объяснял племяннику коннетабля, что их черед придет после залпа и возможно не одного. Не учел, что Оливье де Манни настолько туп и не дисциплинирован. Англо-наваррцы сразу остановились, к всадникам подтянулись копейщики и лучники. Последние, с полсотни, сделали несколько залпов по лошадям бретонцев, моментально спешив их и убив несколько человек. Остальных сноровисто перебили или взяли в плен всадники и копейщики. Гасконцы не вмешались в сражение, решив четко выполнить приказ. Залпа не было, значит, соваться им нельзя. Стрелять из пушек я не решился, чтобы не попасть в своих, захваченных в плен. Посылать на гибель своих арбалетчиков тоже не стал. Они выпустили по несколько болтов в оказавшихся в зоне поражения врагов, даже кого-то ранили и убили. Остальные быстро отступили в город, уводя пленных и унося трофеи — снятые с убитых доспехи и оружие. Среди пленных оказался и Оливье де Манни. Лучше бы он погиб.
В конце дня к нам прибыл герольд — юный паж, осознающий огромную важность своей миссии, — и срывающимся, звонким голосом сообщил коннетаблю Франции:
— Мой сеньор сэр Роберт ле Ру передает тебе, Бертран дю Геклен, что если ты поведешь свою армию на штурм Шербура, твой племянник Оливье де Манни будет казнен!
— Передай этому Роберту Ру, что я считал, что воюю с рыцарем. Теперь буду знать, что ошибался, — презрительно произнес Бертран дю Геклен.
Паж, видимо, начитался, а скорее, наслушался, рыцарских романов, потому что смутился.
— Я передам твое сообщение слово в слово, — заверил он менее торжественным голосом.
Коннетабль Франции видел, как и почему его племянник попал в плен, поэтому ни в чем не обвинял меня. Зато остальные бретонцы считали, что я струсил и не помог Оливье де Манни. В лицо мне это никто не говорил, но всячески давали понять, что я теперь не из их муравейника. Поскольку уже начались холода, пока, правда, не сильные, я попросил Бертрана дю Геклена отпустить меня.
— Все равно от моего отряда здесь никакого толка, только вред приношу, — объяснил я свою просьбу.