— Братки! — радостно воскликнул я по-русски. — Какой же я фриц? Я — свой, советский!

— Опа-на! — изумленно присвистнул второй голос. — А фриц-то по-нашему балакает! Да еще и так чисто, будто и вправду свой…

— Да свой я…

— Свой? — переспросил второй. Луч фонаря дрогнул, скользнул по моей груди, по немецкой форме, по ранцу и «шмайсеру», который вопрошающий сунул мне под нос. — Свои в форме цвета фельдграу не ходють? Ты кого дурить вздумал, фриц?

— Форма трофейная, — я нервно дернул связанными руками, веревка больно врезалась в запястья. — Разведчик я…

— Разведчик, значит… — первый усмехнулся. — И как прикажешь это проверить? А разведчик? Или у тебя с собой удостоверение личности имеется?

— Какие, нахрен, документы в тылу врага? — изобразил я кипящее возмущение. — Хотите — верьте, хотите — нет! Дело ваше…

— Да пришить эту сволочь, товарищ командир! — Второй отвел фонарь в сторону и присел на корточки, нависнув надо мной и склонившись к самому лицу. — Чую — вражина он! Предатель, либо перебежчик…

Свет фонарика, наконец-то, ушел в сторону, перестав меня слепить. Интересно, от сетчатки осталось еще что-нибудь? Я успел выхватить глаза Хмурого — коренастого сорокалетнего мужика — жесткие, уставшие, в которых не было ни тени жалости. Пот стекал по его виску, оставляя светлую дорожку на его пыльном лице.

— Ну и рожа у тебя… разведчик… — Ощерился он, разглядывая шрамы от ожогов, изуродовавшие моё лицо. — Краше в гроб кладут. Откуда?

— В танке горел, — стиснув зубы, ответил я.

— Так ты определился, паря: ты разведчик, или танкист?

— На войне чего только не бывает, — криво усмехнулся я. — А верить или нет — тебе выбирать.

— Удобная сказка, — хмыкнул партизан. — Но не верю я тебе! — подытожил Хмурый, вновь поднимаясь на ноги. К стенке его надо, командир — и все дела. А на том свете разберутся — из наших он, или…

— И мне он тоже не нравится, командир, — тихо сказал еще один голос из темноты. — Не стоит ему доверять — тёмная у него душа!

Я замер. Это сказал не командир. Я прямо физически почувствовал взгляд говорящего. Оттуда, из темноты. Тяжелый, давящий. Он не говорил прямо, не называл вещей своими именами, но я понял: он меня «видит». Вернее, чувствует мою суть — то, что скрыто от других. И именно от него несло ладаном, от которого меня прямо выворачивало наизнанку.

— О! — Вскинулся Хмурый, — даже поп на моей стороне!

Вот оно что! Среди партизан имеется священник. Неужели это его вера так меня скрутила, что и не продохнуть?

— Не неси чушь, Федор! — отрезал командир, не оборачиваясь. — Душу тёмную он разглядел! Мы тут допрос ведем, а не исповедь у алтаря выслушиваем! И вообще, помнишь наш разговор насчет твоей веры? Не надо мне среди бойцов поповскую агитацию разводить!