Среди тех, кто из нас хоть немного мог соображать и находился в сознании, пробежала искра понимания, что сейчас станет со всеми нами. Кто-то попытался закричать, но звук застрял в пересохшем горле. Кто-то бессильно забился, стараясь сползти с кровати в «укрытие», которого здесь не было.
Убийцы медленно шли между кроватей, и я видел, как широко раскрылись глаза моего соседа справа, пожилого солдата с перебинтованной грудью. А грёбаный каратель с лошадиной мордой уже приближался к нему. В этот миг последний лучик солнца скользнул по подоконнику и погас. И Тьма внутри меня всколыхнулась.
Она вырвалась наружу ледяной волной из той самой «полости», и по моему телу, по плечам и бедрам, разлилось знакомое покалывание. Из моих культей, прямо под грубым одеялом, с тихим хрустом начали прорастать мои волшебные конечности. Сила, подаренная Изморой, наполнила меня, требуя выхода.
Немец уже наставил ствол в грудь моего соседа, а его палец потянулся к спуску. Я больше не думал — просто рванулся вперед. Одеяло отлетело в сторону, а моя новая, еще прозрачная рука молниеносно метнулась вперед, цепко обхватив холодный ствол автомата и резко дернув его на себя.
Немец, не ожидавший никакого сопротивления, от неожиданности выпустил ствол. На его и без того вытянутом лице застыло неподдельное изумление, аж челюсть отпала. Фриц на мгновение замер, уставившись на меня — на мои сияющие в полумраке конечности, на мое искаженное яростью лицо. Он видел уже не калеку. Он увидел свою смерть, поднявшуюся с больничной койки.
— Was zur Hölle?.. — успел выдохнуть он, и это были его последние слова.
[
Какого чёрта?.. (нем.)
]
[1]Главное управление по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ) — подразделение НКВД СССР, МВД СССР, осуществлявшее руководство местами заключения военнопленных и интернированных в 1939—1953 годах.
Глава 4
Немец ненадолго завис, а я, сжимая в одной руке (всё ещё прозрачной) выхваченный у него автомат, со всей дури засветил ему в висок свободным кулаком.
Хрясь!
Его голова неестественно дёрнулась, и немец беззвучно осел на пол, словно подкошенный.
А кулак-то у меня действительно волшебный — так удачно проломить черепушку ублюдку, надо ещё умудриться. В палате повисла гробовая тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием второго немца — толстяка, который только что убил очередного беспомощного красноармейца, а теперь застыл с широко раскрытыми глазами, наблюдая за гибелью напарника от какой-то прозрачной руки.
Похоже, его мозг отказывался верить в происходящее.
Я не дал фрицу опомниться и рванулся к нему, бросив автомат на ближайшую пустую кровать. Я не хотел длительной перестрелкой привлечь к себе внимание — если к этому толстяку придёт подмога, я элементарно не вывезу. Я хотел сделать всё тихо и собственными руками, чтобы затем выкачать из ублюдка его живительную силу.