В палате поднялась нервная и неупорядоченная суета. Те, кто мог хоть как-то двигаться, сбрасывали с себя одеяла, пытаясь встать. Кто-то искал костыли, кто-то не удержался на ногах, упал и просто полз по полу, не в силах подняться.
А я лежал. Беспомощный, как младенец. Сумерки только-только начинали затягивать небо сизым пологом, и до момента, когда окончательно стемнеет, еще была целая вечность. Сердце бешено колотилось, надпочечники впрыскивали в кровь адреналин, требуя немедленного действия. Но что я мог? Оставалось только лежать, наблюдать и слушать.
Где-то во дворе госпиталя гремели выстрелы — наши пытались организовать хоть какую-то оборону у главных ворот. Послышались крики на ломаном русском:
— Сдавайся, русишь! Живой — карашо, мертвый — плохо!!
— Да пошёл ты… — крикнул кто-то в ответ, замолкнув на полуслове.
Ответом были новые выстрелы и взрывы гранат. Бой был коротким и яростным: отчаянные одиночные хлопки наших винтовок, затем оглушительные очереди немецких автоматов, а затем всё стихло. Слишком уж неравными были силы сторон.
Тяжелый, уверенный топот подкованных металлом сапог раздался из коридора госпиталя. Двери в многочисленные палаты с грохотом распахивались одна за другой. Временами раздавались одиночные выстрелы, и кто-то падал. Вскоре очередь дошла и до нас, тех, кто так и не мог самостоятельно подняться на ноги. А у некоторых, как и у меня, их попросту не было — в нашей палате лежали самые «тяжёлые».
Дверь с треском отлетела в сторону, шибанулась о стену, разбивая в пыль штукатурку. В проеме возникли двое фрицев в полевой форме с автоматами наперевес. Они быстрыми оценивающими взглядами скользнули по палате, по койкам с бойцами, выискивая потенциальную угрозу.
Один из них, молодой парень с обветренной «лошадиной» мордой, что-то гавкнул своему напарнику — толстому унтеру с красной от жары харей. Из-за выстрелов, доносящихся с улицы сквозь окно, я не сумел разобрать, что он сказал. Так-то немецким я владею достойно еще с детства — мой отец после войны служил в ГУПВИ[1], и мне часто приходилось бывать у него на службе, впитывая немецкую речь.
Толстяк кивнул своему напарнику и рявкнул, показательно тыча в нас стволом «шмайсера»:
— Аlle! Аufstehen! Schnell!
[Все! Встать! Быстро!]
Никто не двинулся с места. Не потому что не хотели, а потому что большинство просто не могли. Все, кто мог, уже покинули палату, остались только «лежачие». Унтер, буркнув что-то ругательное, сделал шаг вперед и грубо сдёрнул одеяло с бойца на ближайшей к двери койке. Тот глухо застонал — буквально все его тело было посечено осколками, а бинты — алые от пропитавшей их крови.