Зайцев смотрел на него.
— Уверены?
— Нет. Чтобы быть уверенным — надо смотреть операционные карты и акты приёмки с этого участка за последние две недели. Если режим изменился или если контроль шероховатости не проводился — увидим там.
— Хорошо. — Зайцев повернулся к одному из незнакомых. — Тащи карты.
Пока шли за картами, Краснов стоял у стола. Фомин подошёл — не к нему, рядом, взял вкладыш, посмотрел. Положил.
— Краснов, — сказал он тихо. Не для остальных.
— Да.
— Ты это видел раньше.
Не вопрос. Краснов ответил на него как на вопрос.
— Видел риск. Данные были. Я написал рацпредложение.
— Когда?
— Ноябрь прошлого года. Входящий номер — могу сказать точно, я запомнил.
Фомин смотрел на него. В его взгляде было то, что Краснов ожидал увидеть и не хотел видеть — не злость, не обвинение. Что-то сложнее. Человек, который понимает: то, что произошло, можно было предотвратить, и документ, который мог предотвратить, существовал и лежал в согласовании пока линия шла и копила брак.
— Я знаю, — сказал Фомин тихо. Не Краснову — себе.
Принесли карты. Зайцев разложил на столе, начал смотреть. Панков встал рядом. Краснов встал чуть поодаль — он мог смотреть через плечо Зайцева, этого было достаточно.
Карты подтвердили. В акте приёмки за последние три недели — отметки о контроле геометрии, но контроля шероховатости не было. Отдельная строка в бланке, пустая. Это было нарушением регламента, но распространённым — шероховатость проверяли выборочно, раз в смену, не на каждой партии. Когда режим плыл постепенно — никто не замечал, пока не накопилось.
— Режим СОЖ здесь, — сказал Зайцев. — Вот параметры. — Он ткнул пальцем в строку. — Это стандарт?
— Да, — сказал Панков. — По карте.
— А по факту как шли?
Тишина. Никто не знал — не было данных. Краснов мог бы сказать что-то про свои наблюдения на аналогичных операциях, но пока молчал. Ждал.
— Краснов, — сказал Зайцев. — Вы говорили про рацпредложение. Где оно?
— У Панкова в папке входящих. Ноябрь прошлого года. — Краснов называл это спокойно, как называют номер телефона. — Получило положительное заключение Климова в марте этого года. На окончательное утверждение пошло в апреле. Насколько я знаю — пока не утверждено.
Зайцев медленно повернулся к Фомину.
Фомин стоял прямо, смотрел в точку между столом и стеной. Ничего не говорил.
— Панков, — сказал Зайцев, — принесите рацпредложение сюда. Сегодня.
— Да, — сказал Панков.
Зайцев посмотрел на Краснова — не с благодарностью и не с упрёком. С тем оценивающим взглядом, который Краснов уже знал: человек, который думает, что с этим делать.