Глеб замирает.

Вижу, как в желтом, тусклом свете уличного фонаря стремительно темнеет его лицо. Как сужаются глаза. Как каменеют и ходят желваки на скулах. Ну вот и всё. Оправдался мой самый страшный кошмар.

Просто набираю в легкие побольше воздуха, понимая, что это финал.

Он смотрит на меня так, будто земля только что ушла у него из-под ног.

— Мать твою, Мара... — выдыхает он так глухо и надломлено, словно из него разом выбили весь кислород. Его пальцы на моих плечах сжимаются. — Беременна?.. Малыш, ты сейчас серьезно? Ты уверена в этом на сто процентов?

Достаю из кармана шорт тесты. Рука трясется так мелко и часто, что они тихо постукивают друг о друга. Протягиваю их ему, как какой-то приговор.

Глеб опускает взгляд. Смотрит на них пару долгих, оглушительных секунд, сцепив челюсти. Забирает их из моих онемевших пальцев и прячет в карман своих джинсов. Снова поднимает на меня глаза — темные, нечитаемые. И молчит.

— Это пиздец... — наконец глухо роняет он, и голос звучит так, словно он проглотил битое стекло. — Просто полный пиздец. Я только одного не понял: а уехала-то ты какого хрена?

Растерянно моргаю, пытаясь сквозь пелену слез сфокусироваться на его лице и хоть как-то собрать остатки сил в кулак.

— Я же только что тебе всё объяснила, Глеб... — сдавленно, почти по слогам произношу я. — Потому что я знаю, что тебе всё это не нужно! Что это твой самый большой страх! Вот я и собрала вещи... Поехала жить сюда. К своим.

Глеб резко отворачивается, стискивая зубы, со свистом выдыхает ночной воздух в сторону забора.

— И ты, значит, решила, что мне так охуеть как легче будет? — шепчет он, разворачиваясь ко мне. — Ты реально думаешь, что если моя женщина и мой ребенок будут жить хер пойми где, пока я там один с ума схожу — я буду спать спокойнее?! Ты думаешь, мне так меньше страшно будет, Мара?!

Господи... Я ведь даже с этой стороны не смотрела. Я думала только о том, что стану для него обузой, нежеланной проблемой, от которой он захочет избавиться.

По щекам снова начинают катиться горячие слезы.

Глеб снова прерывисто выдыхает, обхватывает меня, пряча на своей груди.

— Малыш... ну всё, тихо. Тихо, девочка моя, — хрипло шепчет он, зарываясь губами в мои волосы и крепко прижимая мою голову к своему плечу. Его горячая ладонь гладит меня по спине — успокаивая то ли меня, то ли самого себя. — Не реви. Тебе же, наверное, теперь вообще плакать нельзя... Давай, успокаивайся. Я, клянусь, пока сам ни хрена не понимаю, что со всем этим делать... Но мы как-нибудь вывезем. Я всё решу. Слышишь? Только не плачь больше, пожалуйста.