Залетаем на мост. Впереди уже расстилаются широкие, залитые солнцем поля.

— Да, я дрянь, — выдавливаю из себя, сглатывая ком в горле. — Можешь ненавидеть меня, проклинать, крыть матом — имеешь полное право. Я сама себя сейчас ненавижу не меньше.

Невыносимо просто смотреть на него такого.

— Я вообще не ебу, кто ты, Мара, — глухо бросает он. — Вокруг меня всегда баб крутилось — выбирай не хочу. Но мне, блядь, нужна была только ты. Я всё для тебя делал. Что не так пошло? Я где-то проебался? Сделал что-то не то? Давай, скажи мне в лицо, не держи за идиота!

Зарежь меня. Просто достань нож и закончи это прямо сейчас, чтобы не мучить нас обоих. Смотрю в открытое окно на эти яркие поля. В салон врывается плотный поток ветра, бьет по лицу, растрепывает волосы, а дышать абсолютно нечем. Воздух как будто стал стеклянным и режет легкие изнутри.

— Ты нигде не проебался, Егор. В том-то и дело, — говорю я, глядя на смазанный пейзаж за окном, потому что смотреть ему в глаза выше моих сил. — Ты охуенный. Настоящий, верный, сильный. Ты заслуживаешь ту, которая будет смотреть на тебя и дышать только тобой. А я... я просто не могу тебе этого дать. Во мне этого нет. И врать тебе, тянуть время, изображать то, чего я не чувствую — вот это было бы настоящим свинством.

Егор издает короткий, злой смешок и с силой давит газ в пол. Движок ревет на пределе, в салоне начинает что-то жалобно брякать, но мне плевать. Больно и невыносимо, я почти уверена: этот разговор добьет меня гораздо раньше, чем стрелка спидометра ляжет за красную черту.

— Банальщина, да? Кто-то нарисовался? — его голос становится опасно тихим, почти шипящим, разрезая гул ветра. — Кого ты там в своем клубе выцепила, Мара, пока я думал, что у нас всё нормально? Давай, добивай. Кто он, блядь?!

Перед глазами рваными стоп-кадрами проносится та ночь. Руки Глеба, прижимающие меня к себе, его горячее дыхание на моих губах...

Что у меня с Глебом? Я и сама не знаю ответа.

— Но... да, — произношу я тихо. — Я не могу больше тебе врать. Меня тянет к нему. И оставаться с тобой, каждую секунду думая о другом — это грязь. Я не хочу мазать тебя этой грязью.

Егор молчит какое-то время.

— Охуенный расклад, — роняет он ровно. — А я смотрел на тебя и думал, что ты чистая. Настоящая. Я же рядом с тобой сам себе казался лучше, думал — вот он, мой свет.

Он делает судорожный вдох, словно ему не хватает кислорода, и с кривой усмешкой добавляет:

— Каким же слепым куском кретина я был.

Это реально невыносимо.

— Тормози, — выдыхаю я. — Просто высади меня прямо здесь, Егор. Пойду пешком до города по этой жаре. Может, тебе хоть немного полегчает, если я сейчас помучаюсь.