Откинула голову и долго смотрела в глубокое черно-синее небо. Там, прямо над нами, тяжелые лапы елей сплетались в сложный, фрактальный узор, образуя темный шатер, а в его колючих просветах холодно пульсировали звезды.

И вот теперь я снова в машине. Одетая. Кажется, это он меня одевал, потому что мои собственные руки тогда отказывались слушаться. Мы едем по темной лесной дороге, а Глеб молчит. Сидит, гипнотизирует взглядом узкую полосу света от фар, сжав челюсти.

О чем ты сейчас думаешь, Глеб? Как и я, пытаешься склеить заново мир, который мы только что так яростно разбили на пледе?

Глеб первым нарушает тишину. Поворачивает голову и изучает меня так вкрадчиво, так осторожно, словно наткнулся на принципиально иную форму жизни и теперь прощупывает, с какой стороны к ней вообще безопасно подойти.

— Мара... — его голос звучит низко, с глухой хрипотцой. — Сильно болит? Блядь, доедем до места — надо будет нормально посмотреть, что я там натворил.

Я аж воздухом поперхнулась.

— Ты там уже всё видел, Глеб.

Он заметно сбрасывает скорость, тяжело опираясь запястьем на руль.

— Я серьезно спрашиваю, — отрезает он.

Конечно, болит. Это простая физиология, пройдет. И это точно не та тема, которую я сейчас готова обсуждать.

— Глеб, знаешь... — медленно начинаю я, глядя прямо на его профиль. — Есть такой особый сорт мужчин. Они сначала в щепки разносят, оставляют на женщине синяки, а потом с каким-то больным, извращенным благоговением эти самые синяки целуют. Пытаются искупить ущерб.

Машина еще резче сбрасывает скорость, спортивный мотор недовольно рычит на низких оборотах. Глеб поворачивает ко мне голову. В его темных глазах вспыхивает блеск.

— Ну значит, как приедем — буду целовать твои синяки по второму кругу, — тягуче отзывается он.

Я тяжело выдыхаю, глядя на его профиль, который теперь буквально излучает удовольствие.

— Я вообще-то о том, — произношу я ровно, — что ты на меня орал, тащил силой, а я через двадцать минут лежала под тобой в лесу. Получается, я своими же руками выдала тебе индульгенцию. Показала, что со мной так — можно.

Глеб пару раз моргает, переваривая. Ухмылка моментально стирается с его лица.

— Мара, я же уже всё объяснил, — он раздраженно дергает плечом, но в голосе нет агрессии. — Мне правда самому тошно от того, как меня перемкнуло. Я не собираюсь так с тобой обращаться. — Он на секунду отрывается от дороги, окидывая меня непонимающим взглядом. — И вообще, откуда в твоей красивой голове столько этих криминально-психологических раскладов?

«Давай, Мара. Вывали ему вообще всё». А я бы могла. Могла бы прямо сейчас рассказать, что к чему, да только эта информация касается далеко не меня одной.