— Ну что, — хрипло бросает он, скидывая обувь. — Веди давай. Показывай, где у тебя кровать.

Боже. У меня между ног всё так горит и пульсирует, что я вообще не уверена, смогу ли сейчас в туалет без слез сходить, а он что... опять хочет?

— Глеб, я... — голос сбивается, и я опускаю глаза, чувствуя, как заливает краской щеки. — Не уверена, что сейчас стоит. Мне... дискомфортно там, правда. Очень болит.

Ничего не отвечает. Делает шаг, нависая надо мной, шумно втягивает воздух, и я ловлю этот горячий вдох своими губами. Глеб впивается в мой рот жадно, словно мы не целовались совсем недавно. Отвечаю, прижимаясь всё ближе, цепляясь за его плечи и чувствуя, как он слепо, но уверенно теснит меня спиной вперед, в спальню.

Упираюсь икрами в край матраса. Глеб нехотя отрывается от моих губ. Берет мое лицо в ладони, заглядывая прямо в глаза.

— Эй, выдыхай, маленькая... — он зарывается большими пальцами мне за уши, шершаво поглаживая скулы. — Ты чего? Я просто... блядь, я просто хочу лечь с тобой рядом. Обнять тебя хочу, поняла?

Глеб заваливается на кровать, утягивая меня за собой. Падает на спину, плавным движением укладывая меня на себя. Его грудная клетка под моей щекой ощущается как литая броня, которая мерно и глубоко вздымается. Его руки скользят по моей спине, изучают каждый изгиб.

А я… я просто не в силах пошевелиться. Лежу, распластавшись на нем, и кайфую от этих проворных пальцев, от того, как его горячее дыхание щекочет мне висок. Забираюсь ладонями под его футболку, веду по твердому животу, касаясь пальцами рельефа кожи и контуров рисунка сбоку.

— Классная тату, — бормочу я сонно, поглаживая узор. — Думала надпись какая-то сплошная, а это… ветви?

Глеб сгребает меня в охапку, прижимая к себе еще плотнее.

— Набил по малолетке, — хрипло отзывается он. — Три ветки — батя, мать и старший брат. Думал тогда, что надо на коже выжечь, память оставить, все дела. А сейчас понимаю, что это хуйня полная и показуха. Мне эти чернила вообще на хер не уперлись, чтобы их помнить. Они и так у меня под ребрами сидят.

За него вдруг становится так невыносимо больно, что перехватывает дыхание.

— Сколько тебе было? — спрашиваю тихо, заглядывая в его потемневшие глаза.

— Десять.

Десять лет. Я невольно пытаюсь представить его тогда — маленького, переломанного горем пацана, в один момент потерявшего вообще всё, — и мне становится жутко.

— А кто потом тебя растил?

Глеб сдвигается, и его широкие ладони сползают ниже, уверенно ложась на мою задницу. Он начинает мягко, но настойчиво сминать ягодицы, и это настолько тягуче-сладко, настолько правильно, что я жмурюсь и снова прячу лицо у него на груди, утыкаясь носом в шею.