— У меня родители всю жизнь в органах служат, — спокойно отвечаю я, отворачиваясь к боковому стеклу. — И они нам с сестрой с малолетства, прямо на примере реальных материалов дел, вдалбливали всю эту психологию. Очень доходчиво объясняли, как работают эмоциональные качели, с чего начинается домашнее насилие и как вообще фильтровать тех, с кем связываешься, чтобы однажды их коллегам не пришлось выезжать на твое опознание.

Глеб глухо хмыкает.

— Заебись меня угораздило, — он весело качает головой, откидываясь на спинку сиденья, и бросает на меня искрящийся взгляд. — Просто бинго. У одного фляга со свистом отлетает, у другой — встроенный полицейский сканер на маньяков и абьюзеров. Охуенно мы с тобой совпали. С нашими веселыми заёбами нам, блядь, точно никогда скучно не будет.

Всматриваюсь в него. В то, как спокойно лежат его руки на руле. В едва заметную ухмылку, кривящую только один уголок губ. В то, как он вообще держится в этом кресле. Не может он быть конченым, я же нутром это чую. По крайней мере, мне хочется верить в это. И в то, что всё это по-настоящему. Что я для него — не игрушка на один раз, и что его реально кроет так же сильно, как и меня.

Машина заезжает во двор. Глеб тормозит прямо на парковке у моего подъезда, щелкает зажиганием, и мотор глохнет.

Поворачиваюсь к нему.

— Думала, ты меня просто у подъезда высадишь и поедешь.

Глеб медленно поворачивает голову.

— Сдурела? — тихо отзывается он.

Подается ко мне и горячими пальцами убирает волосы с моего лица.

— Хрен я куда теперь уеду, Мара. Я с тобой хочу остаться. — Он проводит большим пальцем по моей скуле, шершаво и как-то невыносимо нежно для такого здорового лба. — Так что даже не думай меня сейчас гнать, не прокатит. Пошли. Покажешь, где ты спишь.

Ехать с ним в тесной кабине лифта — душно. Практически невыносимо. Глеб прижимает мою спину к своей груди, и его горячие руки блуждают по моему телу, заставляя растекаться, инстинктивно жаться к нему еще плотнее. Слышу, как он тяжело, почти зверино дышит мне в самую макушку и висок, обдавая кожу жаром. Впитываю каждую секунду, каждое скольжение его пальцев. Мой. И он прямо сейчас идет ко мне домой.

Выходим на площадку. Достаю ключи и вдруг понимаю, что пальцы дрожат. Это первый человек не из моей семьи, который сейчас переступит этот порог. Всю жизнь родители вдалбливали мне в голову параноидальные правила: «Мой дом — моя крепость, никаких посторонних». Но с ним — можно. Точнее, с ним просто больше не работает слово «нельзя».

Заходим внутрь, щелкаю выключателем. Вспыхивает свет. Глеб взглядом сканирует квартиру, а потом переводит потемневшие глаза на меня. Я отчетливо слышу в тишине, как он тяжело сглатывает.