Глаза обоих, когда я вошел, были, как у третьеклассников с дымящимися окурками в руках, застигнутых завучем в туалете. И, если мосластый хлопец уже через секунду смотрел на меня с пренебрежением, то Злочевская с растерянной виноватостью продолжала хлопать ресницами.

Моментально оценив щедрость судьбы, я не преминул воспользоваться её подарком. Я встал напротив бывшей подруги, опять же бывшего хозяина моего теперешнего организма. Малодушно подрагивая губами, я тщетно пытался выдавить из глаз горестную слезу. Хотя бы одну. Усилия мои были тщетными. Под презрительным взглядом прокурорского ловеласа я положил перед Анной Романовной шоколадку. Сделав с опущенными плечами два шага к двери, я обернулся и гордо вскинул подбородок. Плечи как-то распрямились сами собой и вдруг.

— Не родная ты мне больше, Нюрка! Нет!

Мне теперь другая сделает минет!

И вот уже прокурорский вьюнош с приоткрытым ртом рассеянно моросит белёсыми ресницами. Зато Злочевская, не позже, чем через пару секунд после моего восклицания, ожгла меня глазами злой весенней гадюки. С тем я и удалился.

Выйдя в коридор, я с чувством глубокого удовлетворения поспешил к сисясто-жопастой спасительнице Стаса. Которая пока еще не знает об этой своей миссии. Поэтому спасительницей она еще была покамест потенциальной. Как я ее буду убеждать перейти на нашу с Гриненко сторону, я не точно знал, но догадывался. И от этих догадок мне становилось грустно и даже местами стыдно.

— Наталья Сергеевна, вы позволите? — на этот раз я соблюл все правила казенного этикета, войдя в кабинет только после разрешающего «Да!».

— Привет! — радостно улыбнулась мне прокурорская помощница Копылова, — Ты по делу или просто?

— Я к тебе просто по делу! — решил я согласиться с обоими предположениями Натальи Сергеевны. — Ты думаешь, что это так просто пройти мимо двери такой прелестницы, как ты?! — с философской грустью бердичевского раввина оглядел я чувственные губы и выдающуюся грудь прокурорши.

Судя по тому, как густо покраснела Наталья Сергеевна, в моём взгляде на её бесспорные достоинства правоведа, кроме многовековой печали было что-то еще. Заволновавшись, она вскочила из-за стола и стала еще прекрасней. Причем, намного. Темное сукно строгой прокурорской юбки настолько теснило её соблазнительные бёдра и прочие тыловые выпуклости, что я окончательно сдался. А сдавшись, перестал пытаться делать на своем лице безразличие.

— Ты сегодня такая красивая! — придвинувшись к Копыловой, с телячьей искренностью невнятно пробормотал я, — Так и хочется тебя потрогать! Давай поцелуемся?