Помощник прокурора сегодня и впрямь выглядела принцессой. Этакой молочно-румяной принцессой, вскормленной на сметане и на взбитых сливках. Ситуацию еще усугубляли несколько последних суток, которые я провел в режиме стерильного целибата. Они, эти постные сутки, только обостряли мое восторженное восприятие столь шикарной барышни мясомолочной породы.

Поскольку мой вопрос ожидаемо остался без ответа, я притянул к себе должностное прокурорское лицо и, не встречая какого-либо сопротивления, приник к нему губами.

Счастье было ярким, но недолгим. Наполненный возмущением дикий возглас оттолкнул нас друг от друга. Оглянувшись, я увидел стоявшую в дверях Злочевскую. Лицо её пылало огнём, а рот был перекошен гневом.

Меньше всего мне сейчас хотелось стать участником вульгарных семейно-бытовых распрей в стенах районной прокуратуры. Этой пошлятины следовало избежать любой ценой. Поэтому отреагировал я решительно и быстро. Метнувшись к Нюрке, я одним рывком вдёрнул ее в кабинет и сразу же захлопнул за ней дверь.

— Чего орёшь, дура?! — театральным шепотом проскрежетал я, не выпуская скандалистку из жесткого захвата, — Сама изменяешь мне на каждом шагу с кем ни попадя, а теперь скандалишь во все горло, как базарная торговка! Молчи! Не то выгонят тебя из прокуратуры с позором! — я смотрел в лицо Злочевской и пытался понять, доходят до нее мои слова или нет.

Нюрка оказалась гораздо вменяемей, чем я ожидал. Она с неожиданно неукротимой силой забилась в моих руках. Вырвавшись, она отвернулась в сторону и теперь вибрировала своим могутным телом отдельно, и молча. Между тем, в коридоре уже были слышны голоса. Прокурорский народ повылезал из своих кабинетов и пытался выяснить, кто же всё-таки испустил этот совсем недавний, но такой истошный вопль. Дверь открылась и в нее просунулась голова нюркиного альбиноса.

— Это не вы тут орали? — подозрительно заморгали белесые поросячьи ресницы.

— Это не мы тут орали! — заступил я ему дорогу, — Мы работаем, а ты иди, давай, отсюда, не мешай!

— Иди отсюда! — хором рыкнули на своего сослуживца две нервные прокурорские волчицы.

Белобрысого словно ветром сдуло. Дверь опять закрылась. Я счел, что покидать кабинет, не разогнав по углам возбуждённых подруг, было бы неправильно.

— А пошли-ка, Анна Романовна, чаю у тебя попьём? — подмигнул я по-свойски так и недоцелованной прокурорше Копыловой, — Ты этому своему упырю бесцветному шоколадку мою скормить еще не успела?

— Он не мой! — снова повысила голос возмущенная Нюрка, — А чай ты со своими мильцанерками пить будешь! — она ожгла меня ненавидящим взглядом.