Он вдруг поднял лицо, и я против воли вздрогнула от того, каким невозмутимым оно было.

— Я не получил от этого ни капли удовольствия, — в ответ на моё молчание барон только понимающе ухмыльнулся. — Мой враг рыдал у моих ног, жалкий, слабый, униженный сильнее, чем мог бы пережить. И я знал, что поступаю правильно, что делаю то, что должно быть сделано. Но удовлетворение было таким коротким. Даже то, что я рассказываю об этом тебе, это ли не подлость?

Если бы не этот вопрос, я сочла бы, что он просто размышляет вслух.

Однако Вильгельм обращался именно ко мне, и я встала, приблизилась к нему на негнущихся ногах и села рядом.

Слишком больно было это слышать.

Почти невозможно — соотнести насмешливого герцога Удо с картиной, которую он описал.

— Если и так, это уже не имеет значения. Всё, что было до того момента, как ты снял своё проклятие, не считается. Даже если ты сделал всё это ради минутной забавы.

Я смотрела на его руки, невольно проследила за тем, как Вильгельм сделал ещё один глоток, а потом перевёл взгляд на небо за окном.

— Ты знаешь, кто такая Ханна?

— Я слышала разное, — сидеть стало неудобно, подол соскальзывал, и я поёрзала, забираясь на подоконник глубже.

— Это всё правда, — Монтейн повернулся ко мне и переложил ногу так, чтобы его колено оказалось прижато к моему. — Убийца, разбойница. На дороге её называли Чокнутой и боялись как огня. Наблюдать его в таком обществе в том трактире было… забавно.

В горле пересохло, и я, не перебивая, потянулась к его бокалу.

Вильгельм отдал, но за вторым не встал.

— Он был почти таким же, как я запомнил. Растерянным, злым. Вдобавок ещё и нищим. Но ему было зачем жить. Я сделал так, чтобы каждая отобранная жизнь, каждое причинённое другим страдание стоили ему огромной боли. И ему было плевать на это. К тому моменту, когда мы встретились, он уже убил за неё.

Я осторожно, чтобы случайно не разбить, поставила бокал между нами, но не решилась отвести от него взгляд.

— Он наконец тебя понял.

— Или я увидел себя со стороны, — Монтейн взял его и поднял, разглядывая остатки вина. — При нём был фамильный кинжал. Родовая реликвия. Должно быть, Бруно заставил взять, опасаясь, что он ненароком забудет о том, кто он на самом деле есть. И он отдал этот кинжал тому борову, хозяину трактира. Просто за ночлег. Как ты понимаешь, комнату им выделили самую дерьмовую.

Его голос звучал странно, словно он сам почти спал, и я спросила просто для того, чтобы сказать хоть что-то:

— Ты говорил, что много думал в ту ночь.

Вильгельм почти улыбнулся и облизнул губы.