То ли сам этот разговор, то ли тон, в котором Монтейн вёл его, оказались очень кстати, но мне стало намного легче. Как будто огромный камень свалился с плеч.

— Это был ваш дед?

— Да. Граф Лован.

Я произнесла это имя, — абсолютно чужое для меня, — с таким выразительным придыханием, что барон вдруг взял и засмеялся.

То напряжение, что ощущалось между нами с утра, окончательно растаяло, и я окончательно уверилась в том, что могу говорить с ним почти свободно.

— Позже, когда я повзрослела, мать сказала мне, что-то приезжал, чтобы её вернуть. Граф так и не смог смириться с позором и с тем, что его дочь живёт как крестьянка. Однако он увидел меня, и его намерения изменились.

— Он решил забрать только вас?

И этот вопрос тоже он задал так серьёзно и искренне, что я почти застыла от смеси недоумения с восторгом.

Вероятно, именно такой ход мыслей и принято было называть благородством, но ожидать подобной его глубины от Монтейна я изначально не стала.

— Нет, он велел ей никогда не показываться ему на глаза и не позволять этого мне. Так что моя принадлежность к графскому роду — не более чем семейная байка. Не верьте ни одному моему слову и не смотрите на меня иначе.

— Как пожелаете, мадам, — он улыбнулся мне в ответ, и я против воли залюбовалась.

У Вильгельма Монтейна было хорошее лицо. Приятное, но не приторно красивое, открытое, но не бесхарактерное. Доведись нам встретиться при иных обстоятельствах, я подумала бы, что он очень добрый человек. Если бы доброта была допустима по роду его деятельности.

Теперь же мне приходилось считать его хорошим человеком, и это всё усугубляло. Лгать беззаботному добряку было бы низко, но легко. Такому, как он…

Быть может, не так уж он был и не прав насчёт шлюхи, но подумать об этом мне предстояло много позже.

— Я так и не спросила, как зовут вашего коня.

— Морок, — он произнёс это с такой бесконечной нежностью, что у меня захватили дух.

Сочтя, что имею право это сделать, я потянулась и повторила манёвр самого барона, погладила коня по шее.

— Ну привет.

А вот барон заговорил не сразу.

— Вы удивительно чувствуете лошадей, — заметил он негромкий и с поразившей меня осторожностью.

Более того, он выглядел едва ли не опешившим, и я снова почувствовала себя глупо.

— Вы не любите, когда к нему прикасаются?

— Скорее, я ещё не видел тех, кому хотелось бы к нему прикоснуться.

Морок был роскошным конём. Крупный, чёрный как ночь, с густой гривой, он привлекал внимание и удерживал его почти против воли смотрящего.

— Странно. У вас очень красивый конь. И вам он подходит.