Я потёрлась лбом о его спину, а он сжал мои руки сильнее, переплел наши пальцы и спросил так, словно это было самым важным на свете:

— Я приготовлю. Посидишь со мной?

Теперь сквозь навернувшиеся слёзы мне захотелось рассмеяться, и, коснувшись его кожи губами ещё раз, я заставила себя поднять голову.

— Ты ведь понимаешь, что услышанное тебе не понравится?

Барон хмыкнул и продолжил гладить мои руки, пока я таращилась ему в затылок. Всё же он был выше меня, хотя и ненамного.

— Мне не нравится превращать мертвецов в пыль, Мелли. Это ничего не значит, если так нужно.

В первое мгновение я не поняла, о чём он, а когда вспомнила, сделала шаг назад.

— Каких мертвецов? — голос всё-таки дрогнул, хотя я и дала себе слово не трястись.

Вильгельм обернулся.

В его взгляде больше не было ни настороженности, ни тьмы, ни опасности для меня, но мне все равно захотелось трусливо закрыть глаза.

— Ты что, туда вернулся?

— Разумеется, нет. Я сделал всё сразу, — кривовато усмехнувшись, он потянулся за рубашкой, надел её быстрым и очень красивым движением. — Люди имеют свойство появляться там, где им не рады. И подозрение в этом не должно́ было пасть на тебя. Мы недостаточно далеко отъехали. Они ведь не первые, кого ты убила?

Глядя на то, как он расправляет, но даже не пытается завязать ворот, я почти перестала дышать.

— Ты так спокойно об этом говоришь.

— Это не первые обезображенные колдовством тела, которые я увидел, — Вильгельм шагнул ко мне, а я малодушно прикрыла глаза.

Воспоминания о том, как я убивала их и не испытывала при этом ни сожаления, ни отвращения, накрыли волной, и мне почти захотелось, чтобы барон меня ударил. Или заговорил со мной так, как во все времена полагалось разговаривать с убийцами.

— Так что? Скольких ты успела убить, Мелли? — он положил ладонь мне на лицо так бережно, что мне пришлось на него посмотреть.

Лучше было ответить сразу, потому что, если и эту правду он начнёт у меня выпытывать…

Я слишком боялась того, что может случиться, если я забудусь и перестану контролировать себя.

— Четырёх овец. Мне так их жалко… А тех двоих — нет.

— Значит, с тобой всё хорошо, — он непонятно чему улыбнулся.

Боясь потерять это прикосновение, я сжала его запястье, и слишком поздно поняла, на что это могло походить.

Чёрному Барону проще простого было принять это за нападение. Он ведь именно так и сказал — «ты». Не «оно», не «то, что сидит в тебе».

«Ты».

— Почему ты мне помогаешь? После того, что ты видел…

— А как, по-твоему, я должен был поступить? — Монтейн хотел отстраниться, отойти, чтобы, наконец, заняться нашим ужином, но остановился, и руку тоже не убрал.