Мог ли Вильгельм передумать и не захотеть иметь дела с этими людьми?

Разумеется, мог. И я точно не стала бы его за это осуждать, потому что само́й мне было страшно до холодеющих пальцев и стука в висках.

— Если ты хотел побыть один, нужно было просто сказать, — я всё же подошла и опустилась на траву рядом с ним.

Вильгельм повернулся, бросил на меня быстрый, но очень внимательный взгляд.

— Тебе нужно было отдохнуть.

— Проспав сутки?

Вне всякого сомнения, это был не только новый костёр, но и новый вечер.

Барон едва заметно дёрнул плечом.

— Тот, кто тебя преследует, тебя выматывает. Так, ты становишься для него лёгкой добычей. Тебе ведь снятся сны?

Он, разумеется, знал о том, что со мной происходило.

А я, в свою очередь, абсолютно точно знала теперь, что сам он не спал. Охранял меня, отгоняя мои кошмары.

— Ты не ложился.

Он посмотрел на огонь и снова пожал плечами, как если бы это ничего не значило.

Не подтвердил, но и не опроверг.

Коснуться его сейчас, означало бы бессовестно воспользоваться и его расположением, и той обжигающей близостью, на которую он пошёл в доме травницы, как на крайнюю меру, чтобы добиться от меня правды.

Понимая это, я всё равно придвинулась ближе и прижалась к его руке, мягко коснулась губами плеча через ткань рубашки.

В конце концов, помимо разговора с герцогом Керном, — с любым из них, — он ещё кое-что мне пообещал.

Хотя… ведь и это тоже выполнять был не обязан.

Монтейн тут же повернулся, взял меня за затылок и поцеловал так, что захватило дух — медленно, глубоко и обезоруживающе.

Я потянулась к нему, не думая, немного неловко обняла за шею, и только в этот момент поверила, что он никуда не делся.

Хотя, казалось бы, когда только успела так сильно привязаться к нему?

Когда дыхание закончилось, барон медленно облизнул губы, а потом опять уставился на огонь.

Он как будто собирался с силами и подбирал слова, чтобы сообщить мне о чём-то, что способно меня разочаровать, но мне, вопреки доводам разума, было спокойно.

После такого поцелуя в самом деле не жаль стало даже умереть.

А ведь в моём случае можно было поспорить, что хуже: жизнь или смерть.

В прошлом мне изредка доводилось слышать рассказы об ужасах брака. Точно так же, изредка, деревенские девушки рассказывали мне о своей любви. О том, как весь мир для них менялся, и краски становились ярче, и чудилось, что невозможно станет жить без одного конкретного человека… Даже если этот человек не питал к ним взаимности.

Я никогда не готовила для них приворотных смесей.

Как я узнала впоследствии, этим тайком от меня занималась мать. Делала отвары, либо по воле своей, через свою, — теперь мою, — силу, заставляла уступить тех парней.