— Сначала я считал себя слабаком за то, что отпустил его. Потом думал, как это, должно быть, несправедливо — в то время как она лежит в могиле, у него всё хорошо.

Он поплыл против течения, и я последовала за ним, стараясь не отставать, но держаться при этом на достаточном расстоянии, чтобы ненароком не начать давить.

— Потом я задался вопросом: что должно́ было с ним случиться за эти три года? Тот, перед кем я стоял на коленях, ничего не знал ни о любви, ни о милосердии. Быть может, даже не потому, что был так плох. Он просто не понимал этого точно так же, как ты не понимаешь чужой готовности отдать кому-то своего ребёнка. Я со временем это понял, — он бросил на меня быстрый взгляд. — Проклиная его, я был уверен, что он не выживет. Что он просто не сможет так жить. Что гордости в нём больше, чем ума и жажды к жизни. Однако же он стоял в том трактире и позволял какой-то мрази говорить с собой как с грязью. Только потому, что та женщина устала и замёрзла. И чёрт его знает, Мел, я не знаю, что думать на этот счёт. Не хочу знать.

Я остановилась, как будто передо мной возникла невидимая преграда, и как только Монтейн развернулся, поцеловала его сама, рискуя утонуть.

Он, конечно же, не позволил мне уйти под воду, привлекая к себе ближе, и… О да, вот теперь это была страсть.

Стоило нам выбраться на берег, я сама потянула его к себе, бесстыдно и смело обвила его бёдра ногами, а потом прикусила мочку уха поторапливая.

Вильгельм тоже спешил.

Он обошёлся всего несколькими короткими смазанными поцелуями, — в губы, шею, плечо, грудь, — а потом вошёл в меня, лишь в последний момент сдержавшись от того, чтобы толкнуться слишком сильно.

Барон оказался восхитительно деликатным любовником. Мне не было ни больно, ни неприятно — не зря он зажёг ночью своё пламя, щедро делясь им со мной, оставляя на мне свой след.

При этом он так трогательно старался не напугать, не оказаться слишком грубым, что мне пришлось сделать это само́й — до боли сжать его волосы и провести ногтями по спине, оставляя красные полосы.

Только так, оказывается, можно было сбросить тяжёлое, заставляющее метаться от неприкаянности напряжение, начать дышать глубоко и свободно.

Ночью я была слишком взволнована, чтобы разбираться в оттенках ощущений. Сейчас же я чувствовала его в себе так по́лно и ярко, что лицо и шею обдавало жаром, а глаза закатывались от какого-то запредельного удовольствия.

Он брал меня быстрыми и частыми движениями, постепенно входя глубже, заставляя уже не задыхаться, а беспомощно и придушенно стонать ему на ухо. В этом раскалённом мареве снова не было ни прошлого, ни будущего, только настоящее. Только он.