— Двадцать золотых? Хармон-торговец рискует головой за двадцать золотых? Вы за год тридцать делаете!
Снайп искривил губу, обнажил резцы. Луиза склонила голову набок, внимательно глядя на торговца.
— Ну…
— Двадцать, хозяин?
— Ну… полсотни…
— Да-аа?..
— Сто. Если сторгуюсь, как надо, выйдет нам прибыли сто золотых эфесов.
— Эх, хозяин… — Снайп сплюнул вбок. — Лорды врут, как собаки. Это не новость. Но вы-то купеческого роду!..
Вмешалась Луиза, будь ей неладно:
— А сколько нам из этих денег достанется?
— Вам? С чего бы? Я вам каждый месяц жалованье плачу, оно не зависит…
— Нас всех чуть не продырявили, вот с чего. Да не забудьте, это я уговорила вас поехать в Излучину и прочесть то письмо, а Джоакин спас вам шкуру и товар.
Хармон понимал: стоит единожды дать слабину — придется потом всякой прибылью с ними делиться. Но, какая разница? Один черт, эта сделка — последняя.
— По два золотых каждому.
Луиза склонила голову, Снайп сказал: «Пф!..»
— По три. Луизе четыре, Джоакину — пять.
— И детям?
— Детям? Что они сделали?
— Рисковали, как и все.
— Ладно, детям — по эфесу. — Хармон повысил голос, пресекая дальнейший разговор. — И все, довольно! Надоели вы! Ложимся спать. Будете хорошо служить — может, после сделки еще чего добавлю.
Хармон проснулся утром от звуков, что доносились из задней половины фургона. Звуки были весьма характерного свойства. Они ясно давали понять, что Полли с Джоакином сумели уговорить Снайпа уйти спать в телегу к Доксету, а уютную норку между мешками в фургоне оставили за собой.
«Ну, и дура! Купилась на хвастовство!» — хотел было подумать Хармон, но подумалось ему другое: «А ты посмотри-ка лучше на себя глазами девушки. Кто ты будешь? Старый трус, скупердяй и обманщик, вот кто». В другое время было бы ему все равно, кто и что о нем думает. Но сейчас, под те самые звуки из-за ширмы, Хармон с досады принялся спорить сам с собою.
Скупость? Это не скупость, а расчет. Даже граф говорил, что расчет во всем нужен, а граф знает жизнь — иначе как бы он управлял восемью городами?..
Ложь? Ну, а как тут не соврать? Сказать людям напрямую, что ношу за пазухой сорок тысяч золотых? Ага, конечно! За такой куш сам же Снайп меня прирежет — с него станется!
Трусость? Так ведь не трус я. Все согласны, что не водилось прежде за мной такого. А в этот раз иначе вышло, потому, что Предмет. Можно даже сказать, что не столько я за себя боялся, сколько за Него. Помереть и потерять святыню — это все равно, как умереть дважды. Даже хуже.
Хм. Так это что же ты, брат Хармон, хочешь сказать? Что Священный Предмет — творение богов — сделал из тебя труса и лжеца? Может ли быть такое, чтобы святыня портила душу человеку?.. Не знаю. Отец Давид — тот знал бы. Что бы он сказал на это?..