Целых два дня леди Сибил не заходила к девушке. Ванден, что иногда проведывал Миру, рассказал о причине: погиб лорд Кларенс — императорский конюший, альтер графини.
— Как погиб⁈
Некий нортвудский барон вызвал Кларенса на дуэль и заколол. Счел, что связь конюшего с графиней, хотя вроде бы и одобренная священным писанием, все же пятнает имя графа Элиаса Нортвуда. Словом, барон вступился за честь сюзерена. Ванден в подробностях и не без удовольствия описал поединок. Рыцарь, похоже, недолюбливал Кларенса.
— Вот миледи и не заходит к вам, — окончил Ванден. — Не хочет делиться своей печалью.
Подумал и добавил, хмуро глядя Мире в лицо:
— Наверное, к лучшему, что не заходит. Вы бы ей тоже радости не добавили.
— Я так плоха?..
— Ничего ваш лекарь не смыслит, — сказал Ванден. — Это все от кофе. Я как-то попробовал его — день изжога мучила. Не пейте этой дряни, госпожа. Сразу на поправку пойдете.
Она, конечно, не последовала совету. Кофе оставался одной из немногих радостей девушки. Так же, как письма. Глупые опусы воздыхателей, прежде досаждавшие своей однообразностью, теперь развлекали Миру, приносили тем больше радости, чем реже приходили. С каждым днем конвертов становилось все меньше. Бурлящая жизнью Фаунтерра стремительно забывала Глорию Нортвуд, находя себе новые предметы для сплетен. Накануне летних игр Мира получила только две записки.
Одна была от Итана. Многословный, как всегда, секретарь благодарил миледи за заботу, заверял, что с ним все хорошо, и его здоровье вовсе не стоит беспокойства, но совсем другое дело — здоровье миледи. Он так сожалеет, что не смог удержать ее от похода в госпиталь Терезы. Ее хворь — всецело его, Итана, вина. Он не находит себе утешения, он поступил низко и малодушно, когда подверг риску жизнь такого прекрасного создания, как…
В глазах рябило от бисерных буковок. Мира вскрыла второе письмо. Одна строка размашистым почерком Ребекки Литленд: «Я приду без приглашения. Надеюсь, ты в ужасе».
* * *
— Здесь так уютно! — сказала южанка, забираясь с ногами в кресло в тени беседки на крыше особняка графини Нортвуд. — Как твое самочувствие?
По правде, оно было хуже некуда. Проблески меж приступов боли заполнялись сонливой слабостью. Казалось, жив только кусочек Миры, а остальное погружено в непрерывный болезненный сон. Зато подруга, навестившая ее, казалась Мире ярким лучом света. Глаза южанки блестели, белая туника подчеркивала смуглость кожи, на голых руках вырисовывались мышцы. Бекка дышала здоровьем, от соседства с нею Мире становилось легче.
— Мне хорошо, — сказала северянка, — по крайней мере, сейчас. Я скучала по тебе. Мы долго не виделись!