Бирюков достал папиросу, прикурил от тлеющей головешки, затянулся и добавил:

— Через неделю будут стрелять лучше, чем опричные курсанты. Спорим?

— На что?

— На ящик авалонского вискаря.

— Идет.

Как раз отдам тот ящик вискаря, который задолжал мне Лом.

Мы стукнулись локтями. Бирюков даже не улыбнулся, но в живом глазу промелькнуло что-то похожее на азарт.

* * *

Я осматривала технику, и с каждой минутой сомнения одолевали все сильнее.

Мотоциклы у уруков были — мое почтение! Низкие, широкие, сбитые на совесть. Двигатели от списанных вездеходов; рамы, заваренные так, что в жизнь не разломаешь; колеса с глубоким протектором, способные вытянуть из любой трясины. Каждый байк был собран вручную, под конкретного хозяина.

Но для штурма укрепленного имения они не годились. Одна пулеметная очередь — и адьес, амигос, как говорят в Арагоне.

Фургонов было три. Один — обшитый броней пассажирский автобус, второй — грузовик с будкой, разрисованной черепами, третий — кадавр, сваренный из трех разных машин, который мог ездить только потому, что уруки, видимо, укрепили его какими-то шаманскими ритуалами.

— Мощные? — спросила я бритого механика в прожженной кожаной куртке. — Тащить броню смогут?

— Эти? — механик гордо погладил капот «кадавра». — Эти чего хошь потащат. У меня там движок от «Таежника», коробка от танка, подвеска усиленная.

Я опустилась на корточки, нашла палку и начала чертить на песке:

— Смотри. Вот это — фургон. Мы обвешиваем его броней — вот тут, тут и тут. Тяжелая броня спереди, легкая по бокам. Здесь — пулеметная турель, на крыше. Здесь — бойницы, чтобы можно было стрелять изнутри. Вопрос: сколько это будет весить?

Механик задумался, шевеля губами.

— Ну… много, — выдал он наконец.

— Гениально. А если мы добавим броню на колеса, чтоб не прострелили резину?

— Еще больше.

— А если поставим второй слой на радиатор?

— Бубхош Глоб, Гайка! — механик взвыл. — Зачем ты такая жестокая?

— Жестокая, — согласилась я. — Потому что без брони соваться под пулеметы — проще сразу самим застрелиться. Но если мы перегрузим твою колымагу, она развалится на полдороге. Или встанет, и мы окажемся великолепной мишенью. Поэтому мы сейчас сядем и посчитаем.

— А считать я не умею, — обиженно сказал механик.

— Зато я умею. Тащи бумагу. Или туалетную бумагу Или бересту. На чем у вас тут можно писать?

Чистой бумаги не нашлось, только старый атлас дорог Русского Севера и потрепанная книжка «В фейерверке страсти» — интересно, и кто это тут балуется таким чтивом? Покопавшись в фургоне, я разыскала постер с весьма скудно одетой рыжей эльфиечкой. Мы расстелили его на капоте эльфиечкой вниз, и я принялась чертить, считать, прикидывать. Механик сначала стоял рядом с независимым видом, но потом втянулся. Уруки — они такие: если видят, что дело интересное, включаются по полной.