Стоило только чуть успокоиться и убедить себя отложить размышления до утра, как запищалHandy . Райнер дернулся, нащупывая телефон, лишь бы «Имперский марш», стоящий у него на звонке, не разбудил девушек. На экране зловеще мигало имя профессора Штайна.

В другое время Райнер, пожалуй, не удивился бы. После редких встреч бывший наставник часто звонил за полночь – поделиться идеей, пожаловаться на коллег или просто потому, что не спалось. Но сегодня… Когда они расстались, все говорило о том, что Штайн заснет, едва добравшись до кровати. Слишком уж взвинченным он был весь вечер. Обычно после таких всплесков люди выдыхаются.

Однако голос в трубке дрожал от того же фанатичного возбуждения, что и на симпозиуме. Только теперь к нему примешалась паника. Профессор то срывался на шепот, твердя о каких-то «них», то кричал, обвиняя Райнера в грядущей катастрофе, а Леа – в том, что ее нет рядом «в нужный час».

А потом вдруг расхохотался. Глухо. Сипло. Будто захлебываясь собственным безумием.

– Никому не отдам свою славу, – выдохнул он. – Даже если придется подохнуть.

Попытки Райнера вразумить профессора успехом не увенчались. Худо-бедно он понял, что Штайн где-то неподалеку от отеля, в районе часовни Людвига, и пообещал прийти как можно скорее. Благо дорога через лес занимала не больше десяти минут.

Когда экран телефона погас, Райнер коротко выругался, накинул куртку и, стараясь не шуметь, выскользнул из комнаты. Чувствовал он себя скорее шестнадцатилетним подростком, сбегающим на ночную вечеринку, чем степенным лауреатом Пулитцеровской премии.

Похоже, старик окончательно спятил. Стоило бы вызвать скорую, но интуиция подсказывала: все не так просто. Шнапс тут ни при чем. Что, если Штайн влип в ту давнюю историю глубже, чем признался, когда сулил Райнеру «великолепный сюжет»? Если так, то ночной берег Штарнбергского озера – худшее место для прогулок.

Впрочем, если почтенный историк просто перебрал от тщеславия и усталости, бросать его тоже нельзя – еще свернет шею о корягу, а Райнеру потом объясняться с полицией.

Он спустился к озеру. Дорога через лес была короткой, но уже на середине пути желудок скрутило тугой петлей. Воздух сделался влажным, с примесью гнили – так несет из старого, заросшего тиной аквариума. Райнер знал: другие этого не чувствуют, но у него от одного запаха к горлу подкатывал тошнотворный ком. Он резко выдохнул, заставляя себя идти вперед, хотя пальцы предательски дрожали.

Этот страх преследовал его всю жизнь. Тот день на берегу вспоминался рваными кадрами: солнечные блики, смех, брат в ластах и маске… А потом – рывок за ноги, ослепляющий ужас и липкая, холодная тишина. Секунда абсолютного одиночества, когда смерть уже распахнула объятия, а мутная вода заполняет легкие, делая их тяжелыми, тянущими на дно.